Читаем Первая любовь онлайн бесплатно

Возможно на тот момент мне уже исполнилось пять лет, и я начал осознавать, что предпочитаю определённый тип женщин. Некоторые особы мне нравились настолько, что когда я смотрел на них, или когда они подходили ко мне очень близко, обращали на меня внимание, разговаривали со мною, прикасались ко мне, это вызывало настолько сильные эмоции, что любовь моя к ним казалась чем-то более значительным, нежели обычное заурядное чувство. Поначалу отношение проявлялось исключительно в ощущениях, особенно в прикосновениях, оттого я предпочитал полных и светлых. Чувство общей гармонии и целостного восприятия женщины вряд ли мне было знакомо, если только совсем чуть-чуть, во всяком случае, оно точно было совсем другим.

Среди всего женского пола свое предпочтение я отдавал достаточно взрослым девицам, старше пятнадцати-шестнадцати лет, то есть уже вполне сформировавшимся девушкам. Маленькие девочки, ещё, так сказать, не развитые, не просто не нравились, но даже, признаюсь, вызывали у меня неприязнь.

После восстания 1866 года наша семья была вынуждена переселиться совсем высоко в горы, дабы избежать мести от турок и разорения. Там нас приютил на длительное время священник по фамилии Сингел, и, помнится, я чувствовал себя очень счастливым, регулярно получая от него гостинцы в виде мёда и грецких орехов. Однако главным источником моего воодушевления стали его дочери: две полнотелые девицы с нежной и белой кожей.

Моё любовное влечение ещё не различало ни лиц, ни имён, не знало конкретных предпочтений – оно проявлялось вообще ко всем девицам моего типа и вкуса. Но когда чувство всё же научилось делать исключения, выбрало себе конкретное лицо, то изменился и сам его характер – любовь обрела сердечные привязанности…

Наступил тот день, когда я ощутил, что из всех девиц, которые мне нравятся, одну единственную я любил больше остальных, а вместе с тем пришло и осознание, что лишь её одну и люблю. Звали её Евангела, и была она нашей дальней родственницей. Она не принадлежала к тому типу женщин, который мне более всего нравился: худощавая и смуглая, да и по возрасту была значительно старше – около восемнадцати или даже двадцати лет.

Неодолимо притягательной в ней мне показалась её душевность, чего я до сих пор не испытывал от благоухающей и пышной, но всё же едва ли не бездушной плоти. Во внешнем облике Евангелы, в том, как она стояла и двигалась, в её словах, во взгляде, в игре и шутках ощущалась чудная и сострадающая душа. В её иссиня-черных глазах мне виделось столько чистой и святой доброты, словно от иконы… Её сладостный голос, даже если говорила она что-то совсем пустяковое и несущественное, трогательной музыкой добирался в самые глубины моей детской души и наполнял сердце приступами нежности. Всякий раз её появление в доме несло радость и счастье, а её речь и улыбка становились для меня лекарством от любого расстройства. Вместе с мягкими прикосновениями её рук и бархатными поцелуями губ, благодатью по моим венам разливалось обильное тепло, способное бесследно изгонять всякую боль. И зачастую мне безумно хотелось заснуть в её ласковых объятиях, что мне нередко удавалось, когда, устроившись удобно на её коленях, я погружался в волшебное забытье, отчего, по обыкновению, поздними вечерами её звали к нам домой с колыбельными.

Домашние очень быстро прониклись особенным расположением к Евангеле, и стали пользоваться ею, как верным успокоительным средством, чтобы утихомирить меня, усмирить мой пылкий характер. А вместе с близкими вскорости и все наши знакомые узнали о моей привязанности и глубинных симпатиях и с удовольствием принялись заигрывать с моим раннеспелым чувством: «И на ком же ты женишься, Георгий?» – в шутку допытывались они. И неизменно получали один и тот же ответ: «На Вангеле!», а поскольку были у нас в поселке и другие девушки с таким же именем, я частенько для пущей значимости добавлял: «Тёти Деспины дочке!»

Дома то и дело приходилось слышать в свой адрес угрозы: «Вот расскажем Евангеле, чтоб не любила тебя больше!» – и тут же прекращались мои детские капризы и шалости.

Как-то раз, играл я с соседскими ребятами, сильно упал и расшиб себе лоб. Боже, сколько ж было горя и слёз! Женщины вокруг забегали, засуетились, пытаясь остановить кровотечение и хоть чуточку успокоить меня, но едва появилась Евангела и взяла меня за руку, стоило мне лишь услышать её ласковый голос, как в момент прекратились слезы. Она приложила паутинку на мою рану, и кровь тут же остановилась. Потом она приподняла меня к себе на руки и отнесла домой. Сколько незабываемого восторга и истинного блаженства принесла мне эта обидная ссадина! По дороге она целовала меня и уговаривала:

– Нешто ещё болит? Ну, что же ты?! Разве ж может там болеть – ну, давай тя снова поцелую! Это так ты меня любишь?!

– Очень, очень сильно! – ей отвечал я, и закрывал глаза от своего головокружительного счастья.

– Вот и прекрасно!

И продолжала целовать меня вновь и вновь.

Стоило мне простудиться, самым лучшим врачом мне была Евангела. А как увижу её, лишь коснётся её рука моего лба, какой бы тяжелой ни была моя болезнь, на моих устах всегда проступала улыбка – одно её присутствие имело такую целительную силу, что недуг отступал сам собою. Даже горькие и противные лекарства я с готовностью принимал из её приветливых ладоней.

Самым большим моим счастьем было оказаться рядышком с нею, когда она поднимала меня к себе лицом к лицу, на уровень своих глаз – о, мне казалось, что я парю высоко в поднебесье.

Порою, шутки ради, другие девушки пытались подражать ей и своим особенным вниманием ко мне, нарочитой нежностью, игрой и ласками старались приманить меня и отвлечь от Евангелы. Однако это успеха не имело, и я оставался непреклонен. И когда слышала Евангела, как я признавался окружающим, что только одну её и люблю или замечала, как я вырывался из рук других девочек и нёсся прямиком к ней, она испытывала неподдельный восторг, сжимала меня крепко в своих объятиях и с упоением целовала. Научила она меня и особым припевкам, чтоб знал я, как и чем ответить её завистницам:

– Верность я храню любви, лишь одна мне и мила, а с другими,

то и дело, чтобы скука не заела, да время быстро пролетело.

Но наступил момент, когда в распрекрасном саду моих детских впечатлений выпустил свои обидные шипы зловредный сорняк, имя которому ревность. Первый досадный и болезненный укол я испытал, когда узнал вдруг о том, как некто Яннис, ладный и крепкий парень двадцати лет из нашего села, влюбился в Евангелу и собирается засылать к ней сватов.

Играл я во дворе дома и подслушал эту новость из женского разговора – тут же я вскочил как ошпаренный от распиравшего меня возмущения:

– А нешто Вангела его любит?

– Глянь-ка на ревнивца! – усмехнулась моя мать, переглядываясь с другими.

– Вот, ведь злюка какая! – вмешалась дерзко кузина. – Ну, конечно ж – тебя одного! Самому два вершка, а уж про любовь болтает!

Я возмущенно подошёл к ней, сжимая с раздражением кулачки:

– Меня, сказал, любит! А если тебе не нравлюсь, то Вангеле я нравлюсь! Она сама мне говорила, а тебя даже и не слушаю!

– Вот морду-то состроил! – не унималась она.

– Ага, нешто твоя получше моей будет?! – ещё больше рассердился я.

– Мал ещё рассуждать! А всё ж не любит она тебя нисколечко!

– У-у, будто бы тебя!

– Меня?! – развеселилась кузина напоследок. – Очень-то нужно!

С того самого дня, чтоб задеть меня ревностью пообиднее, стали окружающие подкалывать меня при каждом удобном случае: будто Евангеле я вовсе и не нужен такой, потому как ростом не вышел, да к тому же рядом с Яннисом мне, вообще, ничего не светит. Я же, то плакал, то злился и кидался в них камнями или ещё чем, что под руку попадётся.

Однако худшим оказалось другое: ту же самую игру затеяла со мной и Евангела. Она даже и не подозревала о страданиях, которые мне причиняли её небрежно брошенные по любому поводу слова:

– Больше не люблю тебя такого – к Яннаки своему пойду!

Если б мог я тогда дать верную оценку происходящему, точно озадачился бы и тем, с какой заботой и нежностью всякий раз произносила она имя моего заклятого соперника и понял бы я, что не был он ей безразличен, а любовь её ко мне была не более, чем ребячество.

А тут ещё и сам Яннис принялся меня задирать при каждой встрече:

– Ты, я вижу, мужик что надо, и жену ему уже подавай!

– Погоди, и я тоже буду большим! – ответил я ему, угрожая.

– Э, да пока ты вырастешь, я уж себе Вангелу заберу.

Меня разрывала злость и чувство бессилия. Готов был затоптать его живьем, но был вынужден смиряться и отступать перед его тираническим превосходством – он был и старше, и куда как сильнее. Однажды я высказал матери всю свою досаду:

– Ну почему ж ты не родила меня сразу взрослым?!

В ответ мать снисходительно улыбнулась:

– Так всегда случается, все сначала родятся маленькими, а потом взрослыми вырастают. И ты станешь таким же как Яннис, таким же большим.

– Но пока я буду расти, он заберёт себе Вангелу!

Мама попыталась успокоить меня и усадила к себе на руки:

– А разве ж не сказала тебе Евангела, что только тебя и любит?

– Да! А Яннис говорит, что пока я буду расти, он себе её заберёт.

– Ну не последняя же она, сынок! Как вырастешь, найдёшь себе другую, даже лучше!

– Не-е! Я Вангелу хочу, чужой мне не надобно!

– Вот и хорошо, упрямец ты мой! Значит возьмешь себе Евангелу, а этого Янниса незачем слушать.

Сколько б я отдал тогда, чтоб стать вдруг взрослым, да задать хорошенько Яннису!

По прошествии некоторого времени справляли мы свадьбу моей кузины, среди приглашенных были, конечно, Евангела и её жених, привели на праздник и меня – а то куда ж им без меня-то?! Во время танца заприметил я, как Яннис всё крутился возле Евангелы, и начала во мне распаляться жуткая ревность! К тому моменту уж все в посёлке про меня знали и с любопытством наблюдали за моей реакцией. Вдруг один из танцевавших прокричал во всеуслышание, да ещё нарочито и с задором, обидную для меня частушку:

– Глянь на его росток, кума, и на его обличие,

А хочет-ца любви большой, вот так неприличие!

– А давай-ка, ответим ему, прошептал мне на ухо чей-то дружеский голос, подсказывая слова новой припевки:

– Ты не смотри, что очень мал и низенького роста,

Мне сердце разом отдают, а разлюбить непросто!

Изнутри меня распирало негодование и упрямство, и я даже умудрился половину стиха пропеть в мотив предыдущего, и тут нежданно мне на подмогу пришла Евангела, и своим сладко-звонким, мелодичным словно колокольчик голосом посвятила мне новую припевку:

– Напрасно думаешь, что мал – нет опыта у сердца,

В душе моей такая страсть – и взрослому с ней тесно! 

Продолжая движение в ритм хоровода, она подошла ко мне вплотную, наклонилась и при всех поцеловала меня! Яннис пристально глядел на меня и как будто ухмылялся, или мне так только казалось, но в тот самый момент я вдруг разрыдался от переполнявших меня эмоций. Евангела отошла со мною в сторону, взяла меня к себе на колени и спросила:

– Чего ж ты плачешь, душа моя? Неужто не знашь, как крепко тебя я люблю?

– А Янниса, стало быть, уже не любишь?! – навзрыд допытывался я.

– Нет…  Не люблю ни капельки.

Если бы не был я совсем ребёнком, то, верно, смог бы распознать нерешительность и сомнения в её словах. Евангела лгала мне, потому что сильно его любила! А вот чувства Янниса оказались пустыми и никчемными – он передумал жениться, а ещё через некоторое время обручился с другой девушкой. Впервые обнаружил я, как горько плакала Евангела, и, хотя эти слёзы выдавали её истинное отношение к Яннису, меня ж это убедило в ещё больших симпатиях к ней и в злейшей личной ненависти к её обидчику.

Шли годы, Евангела оставалась незамужней, а я, как и прежде, очень сильно её любил. Так мне исполнилось восемь, а вскоре и десять лет. Учёбу в школе я мог продолжить лишь перебравшись в ближайший город, от которого наше село находилось на расстоянии суток и даже более пути. Мне совсем не хотелось покидать наш дом, к тому же я нисколечко не чувствовал в себе ни стремления к наукам, ни потребности исследовать новые края. Наш посёлок, где жила Евангела, где обитала вся моя родня и мои друзья, я считал достаточным для полноты своего счастья, однако, как ни крути, всё, что я мог себе позволить на тот момент, это вволю плакать, а оттого, и вправду, детских слёз пролилось немало. Единственным моим утешением оставалась надежда, что вернусь я оттуда грамотным, знающим, повзрослевшим и по-столичному раскованным, а, стало быть, сделаюсь ещё достойнее своей возлюбленной.

Два или три года я проучился в городе. На каникулы обычно возвращался и как только прибывал домой, все мои мысли были о Евангеле. Мать и сестра ревновали меня и уж начали сердиться из-за моей одержимости:

– Бедный ребенок! – сокрушалась мать. – Медом что ли девица намазана?!

Я же начал смутно догадываться, что за «мед» это был или, скорее, ощущать это отчетливее, поскольку до сих пор моя любовь в большей степени была подражательной и неосознанной. Ныне же она стала жечь изнутри и распалять огонёк, которому уж нельзя было не придавать значения.

И в этом личном откровении мне помогла сама Евангела. Было мне около тринадцати или четырнадцати лет, когда в мой приезд на пасхальные каникулы, войдя в дом, я неожиданно обнаружил у нас Евангелу, и предчувствие, что она преднамеренно пришла к нам дожидаться моего прибытия, чуть не заставило меня прыгать от радости. И когда, наконец, мне удалось вырваться из объятий матери и сестры, чтобы подойти к ней, вдруг неизвестные доселе переживания всецело завладели мною – я задрожал и впал в оцепенение…

– Да он же вырос! Прям-таки мужчина! – произнесла Евангела, пристально рассматривая меня. – И даже страшно обнять-то, не то, что прежде!

Эти её слова глубоко обрадовали, но и сильно смутили меня – я почувствовал себя запутавшимся. Я не только побоялся, как раньше, по детской своей привычке броситься к ней в объятия, но даже приблизиться к ней не решался. Но ещё через мгновение я сумел преодолеть робость, мы обнялись, и Евангела поцеловала меня. Щёки мои зарделись, меня опалило изнутри – это были уже другие поцелуи: их как будто стало меньше, но показались они длительнее и словно бы в губы.

Улыбаясь, она обернулась к моей матери: