Читаем Век Филарета онлайн бесплатно

Роман Александра Яковлева посвящён святителю Филарету (Дроз­дову), Митрополиту Московскому, инициатору перевода Библии на русский язык, автору манифеста 1861 года об освобождении крестьян.

Александр Иванович Яковлев

ВЕК ФИЛАРЕТА

роман-хроника

                                                   Часть 1

                                                 У  Троицы

                                                     Глава 1

                                                   ХЛОПОТЫ В КОЛОМНЕ

Жизнь человеческая — что ручей, вдруг пробивающийся из земных глубин на свет Божий и бегущий неудержимо вперед, чтобы слиться с иными и стать частью большой реки, а там и моря-океана. Иной ручей к концу своему оказывается мал — иной велик, иной чист — иной грязен, иной едва заметен — иной шумлив и бурлив неудержимо, иной короток, едва мелькнет в лесной чащобе и пропал, иной течет себе и течет, будто нет конца ему. А в истоках своих все они одинаковы, поди различи, кому что предстоит...

Коломна, небольшой, но славный город, была соседкою Москвы, находясь в ста верстах от первопрестольной столицы и с дальних времен прикрывая ее с юга от вражеских нашествий. В XIII веке войско Батыя после опустошения Рязанской земли дви­нулось на Коломну, в жестокой сече одержало победу над вели­кокняжескими дружинами Всеволода Юрьевича и Романа Ингваревича и взяло Москву. В конце XIV века Мамай, обуреваемый яростью за непослушание русских князей, решил повторить Батыево нашествие. Московский князь Дмитрий назначил всем полкам сбор в Коломне, а сам накануне выступления получил благословение в Свято-Троицком монастыре у прославленного пустынника Сергия Радонежского. Выступив из Коломны, русское войско вскоре дос­тигло Дона, где и состоялась великая Куликовская битва. Правда, свирепый хан Тохтамыш спустя несколько лет вновь пошел на Русь, и вновь прежде Москвы была сожжена Коломна.

Для обороны от казанцев и крымцев русские города старались укреплять. В 1526 году в Коломне был построен «кремль — город каменный», хотя это не уберегло ее в начале XVII века от захвата и разграбления мятежниками Болотникова, от разорения в ходе кровопролитных сражений полков царя Василия Шуйского и Са­мозванца. В одной из башен коломенского кремля укрывалась Марина Мнишек с малолетним сыном. Спустя несколько десятилетий по повелению царя Алексея Михайловича в коломенском уезде было положено начало строительству русского морского флота. Первому кораблю дано было название «Орел».

С тех пор город уже не боялся вражеских нашествий, но народ забурлил в правление царя Петра Алексеевича. Яростное сопротивление чрезмерно жестоким преобразованиям оказали стрельцы, и Коломна оказалась важным пунктом в этом восстании «за старину». Народное предание сохранило память о Пребывании Петра в Коломне накануне его южных походов.

Между тем город понемногу слабел. Сошло на нет его значение в качестве военной крепости. С обмелением Москвы-реки со­кратились торговые перевозки, и богатое купечество стало пере­бираться в Москву. Самыми примечательными событиями ста­новились пожары и разбойничьи грабежи.

Однако местоположение Коломны оставалось удобно и жи­вописно. Жители занимались извозом, торговали хлебом, салом, гуртами скота. Город украшали два десятка церквей и три мона­стыря — Староголутвинский в четырех верстах от Коломны, Боб­ренев, бывший всего в версте, и Новоголутвинский Троицкий монастырь внутри городской черты. Такова была Коломна в конце XVIII век.

  Рождественские праздники 1799 года в доме коломенского священника Михаила Федоровича Дроздова встречали в беспо­койстве. Хозяин дома отправлял положенные службы в своей церкви Троицы в Ямщицкой слободе, и самый приподнятый дух их облегчал сердце. По выходе из храма вдруг приметно уколола, будто заноза, мысль о дальнейшей судьбе старшего сына Василия. Предстоящая свадьба дочери Ольги заботила меньше. Все было непросто с первенцем.

И родился он раньше положенного срока, будто спешил на белый свет, и по характеру оказался странно тих и сосредоточен, но с натурою страстною и пылкою, а ко всему — замкнут, скрытен. Да и упрям. В нынешнем году вышло решение Святейшего Синода об упразднении их коломенской епархии, отходящей к Москве. Упразднялась и коломенская семинария, не чуждая отцу Михаилу, ибо в ней он обучался восемь лет наукам и после два года про­служил учителем. Ныне в семинарии обучался сын. Думалось, закончит, Бог даст, с отличием, а там женится, рукоположит его добродушный епископ Мефодий в сан иерея и даст в Коломне приход. Чего лучше? Чего большего можно было желать?.. Теперь же Синод предлагал коломенским семинаристам продолжать об­разование либо в Туле* либо в Троицкой лаврской семинарии, либо в Московской славяно-греко-латинской академии.

  Василий, как услышал, загорелся: Москва! Только Москва ему была нужна! Отец прямо сказал, что у Троицы образование посолиднее, не хуже киевской академии, а иные говорят — и лучше. Наконец, высокопреосвященный митрополит Платон лю­бовно опекает семинарию и благодетельствует отличным учени­кам, а уж Василий среди последних не окажется.

  Сын почтительно слушал, а потом тихо, но обдуманно воз­разил, что жить на свой кошт у Троицы ему денег недостанет, а в Москве есть дедушка Александр Афанасьевич, родной брат деда по матери, и занимает дедушка Александр не последнее место — сакеллария, а попросту говоря, ключаря главного храма России — Большого Успенского собора. Он и раньше звал в первопрес­тольную, и теперь не откажется принять и помочь. Конечно, решение отца закон, но должен же батюшка понять, насколько удобнее и спокойнее жить и учиться, зная о надежной подмоге рядом... Воистину, barbara philosophum non facit — не борода со­зидает философа. Отмахнуться от такого практического сообра­жения было невозможно.

Закончив дела в храме, отец Михаил отправился на базар за провизией и рождественскими подарками для семьи. Помочь вы­звался дьячок Ефрем, говорливый и услужливый. Он заложил санки, прихватил два мешка и три корзины, и отправились.

— Дома у вас, батюшка, дым коромыслом! — с удовольствием рассказывал Ефрем.— Я за мешками-то когда бегал, гляжу — уби­раются, скребут, чистят. Матушка сама половики на двор вынесла...

— Что ж там, никого больше не было? — с неудовольствием отозвался отец Михаил.— А старухи где?

— Старухи в доме полы моют! — с готовностью объяснил Ефрем.—Дочки на своей половине, видать, чегой-то делали, а сынок младшенький с собачкой играл. Кричит ей: «Жучка!» — она мигом к нему... Старшего не видал, а от тестя вашего батюшки Никиты Афанасьевича приходили, но по какому случаю, не ве­даю...

   Лошадка шла неспешно. Налево и направо тянулись родные улочки Коломны, сначала его прихода, потом соседнего. Сугробы закрывали заборы, а иные домики едва не по окна были занесены снегом. Дым из труб от сильного мороза ровно, будто по линейке, поднимался в ясное голубое небо.

В такой же вот декабрьский предпраздничный день семнадцать лет назад молоденький дьякон кафедрального собора Михаил, только что рукоположенный в священный сан по хлопотам тестя, и сам протоиерей Успенского собора отец Никита, на дочери которого он женился в январе, отправились по заведенному по­рядку на базар за провизиею на две праздничные недели. Купили что надо, а по возвращении огорошили их новостью: беда с Дуней. Семнадцатилетняя Дуня была уже сильно в тягости, и прибавления семейства ожидали в новом году. Отец Никита приказал жене и дочери прибраться в доме. Дуня не осмелилась ослушаться ба­тюшки, и вот когда пыль в чулане вытирала, вдруг ее схватило.

Молодой дьякон, глубоко и нежно любивший свою Дуняшу, был как громом поражен и совсем потерялся. Отец Никита хоть и не признал вслух свою оплошность, тоже переживал. Из многих детей у них с матушкою Домникою Прокопиевною в живых ос­тались только дочки Марина да Дуня. Отцовское сердце терзалось запоздалым чувством вины.

Мужчинам запретили выходить из горницы, и они до ухода на вечернюю службу только из притворенной двери слышали тихие стоны роженицы да обрывистые разговоры повитухи с ма­терью.

Вот тогда-то и решил дьякон Михаил Дроздов как можно скорее зажить своим домом. Не то чтобы недобрые чувства воз­никли у него к тестю, нет, любил и почитал, как положено, но понял он смысл заведенного порядка вещей, когда семья должна жить сама собою.

   В те опасные декабрьские дни теща стала ему дорога, будто вторая мать. Она да старуха Фроловна спасли Дуню и их первенца. Роды случились в ночь с 25 на 26 декабря 1782

года, на второй день Рождества, и были трудными. Радость от рождения сына омрачилась болезнью Дуни. Молодой отец терзал себя, а помочь ничем не мог. Лихорадка и жар жестоко терзали бедную и сильно ослабили ее. Но Бог милостив, пережили благополучно.

Как знать, не это ли первое осложнение стало примечательным знаком на жизненном пути святителя? Ничто на земле не воз­никает просто, и все люди приносят жертвы, подчас неявные для них самих, за свои обретения. И чем более великая судьба определена человеку, тем более сложностей должно ему преодо­леть на своем пути.

Впрочем, об этом никто в доме настоятеля не думал. Беспо­коились о простом: выжил бы младенец.

  -Ой, не жилец...— вздохнула повитуха, отдыхая за самоваром после трудной ночи.

Дьякон Михаил похолодел. Побежал в собор, едва достучался до сторожа и, пока не началось чтение Часов, пока не появились первые богомольцы, молился в пустом холодном храме перед образом Святой Троицы, слабо освещенным негасимой лампадою.

   Человек предполагает, а Бог располагает. 1 января 1783 года в ближней Богоявленской церкви младенец был окрещен с именем Василия в честь святого Василия Великого. При святом таинстве восприемниками были друг отца соборный ключарь Петр Васильев и бабушка новорожденного Домника Прокопиевна.

   Нет ничего случайного на свете. Имя, нарекаемое человеку, связано не только со днем его появления на белый свет, не только призывает покровительство того святого, чья память празднуется и день рождения. По Вышнему Промыслу в том виден предуга­данный путь человека, от свободной воли которого, правда, за­висит, следовать ли сим путем. Святой Василий Великий славен и истории Церкви не только своими богословскими трудами, но и обширной деятельностью по устроению Православной Церкви и IV веке.

   Фроловна вскоре перешла жить в новый дом отца Михаила, куда в конце февраля переехала молодая семья уже с полутора­месячным Василием, и стала верной нянькою малышу. Она ходила за ним, ласкала и баловала первые годы, когда Господь даровал им деток одного за другим (хотя выжили только еще сын и две дочки), и у Дуни на всех не хватало сил и рук.

   Вот тогда приступила к нему теща: пусть-де Васенька поживет у них, и они по внуку скучают, и Дуне станет полегче, и малышу будет покойно. Что на это возразить?

От нежного ли сердца, от пережитых ли волнений отец Михаил так сильно полюбил сына, что жена с тещей посмеивались, а он бы и не отходил от маленькой колыбели. Мальчик был слаб. Плохо спал по ночам, просыпался очень рано, до заутрени. Отец целовал его в твердый лобик, а когда возвращался, отслужив обед­ню, те же ясные карие глазки внимательно смотрели на него.

   — Голубь ты мой бессонный, что ты не спишь? — гладил .он маленькие ручки.

   Сердце болело от одной мысли о расставании, но он видел; как устает Дуняша, и уступил. Сам отвез сынка в дом тестя.

   Правду сказать, трудными оказались первые годы их семейной жизни. Только-только рукоположили его в сан священника, толь­ко-только дали приход, и не из бедных — Троицкий храм в Ям­щицкой слободе, где и стоял его купленный за сто тринадцать рублей домик, на крыше которого плотники по его указанию соорудили башенку с куполом, осененным крестом. Из башенки совсем близкими казались дома городской окраины, окруженные садами и огородами, рядом — дома диакона, причетников, за боль­шим и глубоким оврагом — поля. От красоты Божиего мира сердце замирало... Только бы и начинать жить по известному порядку, ан нет!

    Прихожане Троицкого храма хотели поставить своего свя­щенника и были обижены назначением отца Михаила. Прежний владыка Мефодий был на их стороне, но митрополит Платон решительно менял старые порядки и отдавал предпочтение при постановке настоятеля образованным. Отец Михаил не только закончил семинарию из первых, но и послужил в ней же учителем латинского языка — вот и был назначен.

Богатые ямщики и купцы не смирились. Решили не мытьем, так катаньем избавиться от неугодного попа. Они перестали пла­тить за требы. И после молебна, крещения или отпевания напрасно отец Михаил топтался в сенях, ожидая двугривенного или пол­тинника. Не давали. В церковной кружке монетки едва дно по­крывали. Ладно хоть свечи покупали упорные противники мо­лодого священника, продолжали женить и выдавать замуж своих детей да заказывать сорокоусты родне. Получилось, что ожидали достатка, а впали в полную бедность.

   Поначалу молодой иерей пустился в траты: заказал икону Святой Троицы, уплатив пятнадцать рублей за работу да за доску восемьдесят копеек, приобрел новые Типикон и Псалтирь, а за­одно и портреты особ царствующего дома от императрицы Ека­терины Алексеевны до малолетних великих князей Александра и Константина, уплатив целых шесть рублей.

   Похвастался жене, а она попросила денег на подушки и одеяла. Отец Михаил в кошель — там пусто. Беда! Правда, мир не без добрых людей: прихожане из кафедрального собора принесли кое-что бывшему дьякону, да ведь на одну милость людскую семьей прожить нельзя. А сборы в храме один другого меньше.

Прожили так неделю, другую, месяц, и как-то вечером отец Михаил сказал жене:

— Ну, Дуняша, видно, посылает нам Господь испытание. Давай терпеть.

Промолчала молодая жена, хотя самым простым виделось — уйти от недобрых людей, попроситься вторым священником в какой-нибудь храм, все лучше, чем считать копейки да кусочки. Был соборным диаконом, и то лучше жили. Но муж решил... Мягок и незлобив был отец Михаил, а в делах прям и тверд. Ни в чем не изменил он ни церковных служб, ни исполнения треб. С готовностью отправлялся в дома, служил неспешно, с благолепием, наставлял и утешал с ласкою. Дуня его, не опуская глаз, проходила в стареньком салопчике мимо богатых купчих. Каши с постным маслом да молоко в скоромные дни только и бывали у них на столе, если тесть с тещей не побалуют гостинцем.

    И отступили ямщицкие притеснители. Сами же заправилы сговора принесли отцу Михаилу повинную и без утайки открылись на исповеди. Разом повернулась жизнь к лучшему. Чаще на столе появлялось коровье масло да курятина, возможным стало поправить прогнившее крыльцо, справить Дуне обновы: два новых платья — шелковое и атласное, бархатный капор, две новые юбки да кофты, а мальчишкам новые штаны. Наконец расплатился с долгами, одарил Фроловну и других старух, помогавших по дому,—Алек­сеевну и Васильевну.