Читаем Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине) онлайн бесплатно

Эта книга об Эдуарде Берзине — большевике-ленинце, одном из первых советских контрразведчиков. Он принадлежит к той славной плеяде чекистов-дзержинцев, в которую входили И. Ксенофонтов, В. Фомин, М. Лацис, М. Урицкий, Я. Петерс, Я. Берзин и многие Другие сыны трудового народа, посвятившие себя великому делу служения революции.

В конце тридцатых годов их имена были преданы забвению, их роль в борьбе за победу Октября искажалась. Многие из этих замечательных людей были объявлены «врагами народа». В суровую зиму 1937/38 года трагически оборвалась жизнь и Эдуарда Берзина.

На XX съезде КПСС наша партия сказала категорическое «нет!» культу личности. Справедливость восторжествовала, и большевики-ленинцы были полностью реабилитированы. Их жизнь и деятельность получили правильную историческую оценку, их имена вписаны золотыми буквами в летопись борьбы за победу коммунизма.

Примерно с 1956 года я интересуюсь жизненным путем Эдуарда Берзина. Архивные материалы, встречи с людьми, лично знавшими Берзина, беседы со старыми чекистами — все это помогло мне в работе над этой книгой, над сценарием художественного фильма «Заговор послов» (написанного в содружестве с М. Маклярским и Н. Розанцевым). Я не ставил перед собой цель писать всю биографию Эдуарда Берзина. Ее хватило бы на несколько книг. Взял лишь один период жизни Берзина — несколько месяцев 1918 года, когда готовился и был раскрыт «заговор Локкарта» — опасный сговор империалистических держав против молодой Советской республики. Конечно, в ходе повествования мне приходилось возвращаться в прошлое Берзина, заглядывать в его будущее.

И последнее замечание. В книге, наряду с реальными историческими лицами, действуют как вымышленные персонажи, так и герои, чьи фамилии по различным соображениям пришлось изменить. В некоторых местах мне пришлось несколько сместить историческую хронологию. Сделано это для того, чтобы не растягивать повествование.

Приношу самую искреннюю благодарность людям, чьими добрыми советами и воспоминаниями я пользовался при написании этой книги. Никогда не забуду интересных бесед с женой Эдуарда Берзина — Эльзой Яновной. Человек, переживший глубокую личную трагедию, она до конца дней своих сохранила в себе большую душевную чистоту, которая помогала ей растить внуков. Хочется верить, что они будут достойны своего деда. Очень многим помогли мне генерал-майор Л. Авдюкевич, кандидат исторических наук В. Раевский, старые большевики Н. Крумин, Я. Адамс, А. Дижбит, М. Максимов, Э. Удрис, Г. Матсон, М. Бауман, Э. Смилга, А. Дауме, А. Берце, персональная пенсионерка В. Звиргздынь и многие другие товарищи.

Поезд шел к Москве. За окном призрачно мелькали огни деревень, радугами вспыхивали города.

Неумолчно стучали колеса, отсчитывая километры — сотни, тысячи километров. Проносились продрогшие на ветру телеграфные столбы…

Зябко кутаясь в кожаный реглан, он выходил на какие-то платформы. Мучительно болела спина — след недавней командировки на дальний прииск. Протирал меховой варежкой стекла витрин, читал «Правду» и «Гудок» недельной давности, прислушивался к хриплым голосам громкоговорителей. Планы, обязательства, нормы, кубометры, темпы, гектары… Знакомые слова возвращали мысли к своим планам, своим цифрам, своим обязательствам. И оттого, что сейчас, в дороге, они казались прошлым, оттого, что их отделяла тысяча километров рельсов и почти три тысячи километров волн Тихого океана, на душе было смутно и беспокойно.

В купе он согревался обжигающим чаем и снова слушал перестук колес. И опять: столбы, миражные огни, станции и полустанки.

Соседи по купе — свои «дальстроевские» ребята, молча перемигивались: рвется начальник в Москву, к семье. Волнуется. И они были правы — эти видавшие виды магаданские золотоискатели. Мыслями он был уже давно дома, в своем переулке Тружеников, в старом купеческом особняке. Эльза, Петя, Мирдза — они ждут его! Эльза, конечно, встретит на вокзале. А Петруша с Мирдзой будут еще в школе — поезд должен прийти днем. Что ж, они увидятся дома. Придут, кинут куда-нибудь свои портфельчики… Эльза скажет: как ты поседел, борода. Скоро будешь совсем белый…

Жизнь, жизнь! Как ты коротка! Как много надо сделать и как мало сделано! Мало ли? В свои годы он прожил, быть может, две, а то и три жизни. Не по годам, конечно. А по делам. Их было много…

И все-таки их было мало!

Он выходил из купе и мерил длинными ногами вагонный коридор. Курил. И чтобы отвлечься от тревожных 4 мыслей, расспрашивал молоденькую проводницу о житье-бытье.

А поезд все шел и шел, распахивая перед собой белые-леса, города и села. Байкал, Новосибирск, Омск, Тюмень, Свердловск — знакомые, десятки раз повторявшиеся названия. Сколько раз за эти годы он встречал и провожал их! Просто знакомые? Вехи, по которым пассажиры измеряют длину пути? И да, и нет.

Тюмень… Что связано с ней? Неизменный «кипяток»? Шанежки? Пожалуй…

А Свердловск? Само название таит в себе целую страницу его биографии. И какую страницу!

Как сказал тогда, в восемнадцатом, Яков Михайлович?

— Вы еще не в партии? Почему? Такие люди нам нужны!

Как просто! Как удивительно просто!

Просто? Нет! Это был логический конец всего лишь одной (пусть очень важной) страницы биографии. Другую страницу он написал здесь, на Урале, на Вишерском бумажном комбинате. Его строили на голом месте, как позднее Магадан.

Свердловск, Свердловск… Яков Михайлович!

Но отчего так беспокойно бьется сердце? Воспоминания? Что ж, ему не приходится краснеть за прошлое. Ни перед собой, ни перед людьми. Ноющая спина? Глупости! В сорок четыре года не стоит думать о болезнях. Так почему же?..

— Скоро Александров, — голос проводницы вернул его к действительности.

В Александрове меняли паровоз.

Стонущими ударами била в окна метель. Сквозь нее еле-еле просвечивал качающийся на ветру фонарь.

Накинув реглан, он вышел из вагона.

В смутном белесом свете увидел железнодорожника, обстукивающего колеса: тук-тук — пауза. Потом снова — тук-тук, и опять пауза. За снежным занавесом смутно мелькали люди. По вокзальному обыкновению они торопились, перекликаясь глухими голосами.

Голоса перекрывал дребезжащий громкоговоритель. Передавали песню о вожде. Знакомые слова ее здесь, на занесенной снегом платформе, казалось, исходили из другого, какого-то неведомого мира, до которого он никогда не дойдет. Не дойдет…

И снова, как недавно, его охватило предчувствие чего-то тяжкого, недоброго.

Он шагнул от вагона, стараясь перейти снежную занесу и увидеть ближе тех людей, которые скрывались за лей. И вдруг совсем рядом услышал новый звук, поглотивший на какой-то миг и вой метели, и торжествующую мелодию радио, и людские голоса. Динь! Динь! Динь! — монотонно гудит медь. Это ветер раскачивает веревку станционного колокола, и он звонит, безразличный ко всему происходящему вокруг.

А сверху, оттуда, где в смятении качался фонарь, все льется и льется песня.

Проклиная нервы и метель, он двинулся к вагону. Неожиданно справа и слева вынырнули двое… Одетые в военную форму…

— Берзин? — спросил один из них.

— Да.

— Эдуард Петрович?

— Да. В чем дело?

— Пройдемте с нами…

Из снежной мглы неслась песня.

Глухо звенел станционный колокол.

Была декабрьская ночь 1937 года…

Холодный сквозной ветер дул с моря. Взвихрял сугробы и яростно бросал в прохожих колючие брызги.

Горели костры — на Невском и Литейном, у Нарвских ворот, на Обводном канале. Перепоясанные накрест пулеметными лентами матросы и красногвардейцы тянули к огню закоченевшие пальцы. А с прозрачного неба безучастно смотрели звезды. Какое им дело до того, что эти люди совсем недавно раздули пламя, жар которого охватил весь земной шар. Холодные, безучастные звезды! Люди придут к вам, звезды. Через годы и лишения, через смерть и жизнь. Придут и согреют вас теплом своих сердец.

Шагали по городу красногвардейские патрули. Ползли по городу слухи.

Рабочие вселялись в квартиры фабрикантов.

Спекулянты скупали муку.

Призывно звучал Декрет о мире.

Керенский бежал за границу.

Пылали имения бар-помещиков. Каледин сколачивал полки. Расходились по домам солдаты.

Пуришкевич…

Третьего ноября в штабе Петроградского военного округа был задержан прапорщик Зелинский. По заданию Пуришкевича он пытался похитить бланки штаба. На допросе прапорщик показал: Пуришкевич — глава крупной подпольной организации «Русское собрание», которая решила свергнуть Советскую власть.

Пуришкевича арестовали.

На западе подняли вой газетные шакалы: Советы чинят расправу над интеллигентами!

В конце ноября обыватели ворвались & винные склады Зимнего дворца. Вино залило помещение. Погромщики захлебывались в мутной влаге. Военно-революционный комитет вызвал на Дворцовую площадь красногвардейские отряды, отряды моряков. Утопленников вытаскивали из подвалов и штабелями укладывали во дворе.

Склады замуровали.

И снова — газетный вой: большевики пожирают самих себя!

Вечером 7 декабря 1917 года на заседании Совета Народных Комиссаров была создана Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Председателем ВЧК был назначен Феликс Дзержинский. В состав коллегии вошли Иван Ксенофонтов — рабочий, Яков Петерс — рабочий, Василий Фомин — профессиональный революционер. В распоряжение комиссии поступили тридцать наиболее стойких и проверенных красногвардейцев. ВЧК приступила к работе.

Звезды безучастно смотрели на холодный, продрогший Петроград.

В ту ночь по безлюдным дворам окраины Петрограда пробирался человек. Был он строен, быстр в движениях. Кожаная куртка, стянутая солдатским ремнем, придавала его крепкой фигуре собранный и какой-то хищный вид.

Сбиться с дороги в занесенных снегом дворах, где давно уже не было ни калиток, ни ворот, ни заборов — все поглотили «буржуйки», — было проще простого. И все-таки человек в кожанке ни разу не остановился в неуверенности. Он перебирался через груды камня и мусора, запорошенные снегом, ловко перекидывал сильное тело через каменные ограды. Изредка останавливался, вслушивался в ночные шорохи и бросал настороженные взгляды по сторонам.

В одном из мрачных дворов, куда и летом-то не проникал солнечный свет, а сейчас темнота была и вовсе бездонной, человек на мгновение задержался. Где-то здесь должен быть лаз в соседний двор. Но где? Вдруг позади раздался шорох, скрипнул снег. Человек обернулся и сразу отпрянул в сторону. Свистящий удар дубинки скользнул по плечу. Сильным ударом снизу — наугад — человек в кожанке сбил противника с ног. В ту же секунду сзади его обхватили сильные руки. Подавшись вперед, он стал падать, увлекая за собой напавшего, но на полпути резко, словно пружина, выпрямился и вырвался из тисков. В руке блеснул наган. И тут увидел перед собой широко расставленные, с набухшими веками испуганные глаза бандита.

— Аркадий? Ты? — хрипло прошипел он.

— Одесса-мама! Кого я вижу! Сам…

— Тише! — человек в кожанке приложил ладонь к губам нападавшего. — Потом поговорим. А сейчас — ходу!

— Слушаюсь. Вот только его прихвачу.

Аркадий наклонился над приятелем:

— Вставай! Приехали! Эх, Клыч, Клыч! Считай, повезло нам — легко отделались.

Клыч — длинный, нескладный верзила, долго мотал головой, матерился и, кляня Аркашкиных дружков, поплелся сзади.

— Как же величать вас теперь? — спросил Аркашка, когда они пробрались сквозь лаз в соседний двор.

— Константином Георгиевичем. Вот не чаял встретить тебя. Подался, значит, из Одессы-мамы?

— Обстоятельства! Анархия, она своего требует.

— Ты что, в анархисты записался?

— Состою. По необходимости.

— Прибыльно?

— Да как вам сказать — перепадает.

— Вот что, Аркадий. Ты этого своего приятеля оставь здесь, во дворе. Пусть постоит и поразмыслит, как нападать на профессионального боксера. А заодно поглядит. Понял?

— А мы?

— Навестим старого знакомого.

В первый момент Грамматиков не узнал Константина Георгиевича и попытался захлопнуть перед ним дверь. Но Аркашка бесцеремонно оттеснил адвоката в коридор.

— Неласково встречаете клиентов, господин Грамматиков. А нам защитничек нужен. Во как нужен! — Аркашка провел рукой по горлу.

— Защитник? Перед кем?..

— Перед законом, разумеется, — усмехнулся Константин Георгиевич.

— В наше смутное время, — начал было Грамматиков, но запнулся. — Вы? Живой? Ведь газеты писали, что…

— Как говорила моя покойная мама: незваный гость лучше татарина, — прервал адвоката Аркашка. — Долго нам стоять тут на холоду?

— Проходите, господа, проходите. Двери обители моей перед вами открыты.