Читаем Остров Эпиорниса (Без указания переводчика) онлайн бесплатно

Человек со шрамом на лице нагнулся над столом и, глядя на связку моих цветов, спросил:

— Орхидеи?

— Мало, — ответил я.

— Cypripedium, — сказал он.

— По большей части.

— Что-нибудь новое? Не думаю. Я был на этих островах лет двадцать пять, двадцать семь назад. Если вы нашли здесь что-либо новое, — вас можно поздравить. Немного осталось здесь другим коллекторам после меня.

— Я не коллектор, — сказал я.

— Я был тогда молод, — продолжал он. — Боже, куда только меня не заносило. Я прожил в Ост-Индии два года, в Бразилии — семь лет. Теперь еду на Мадагаскар.

— Я знаю кой-кого из исследователей, — сказал я, предчувствуя длинную историю. — Для кого вы собираете?

— Даусонам. Не думаю, чтобы вы когда-либо слышали о Бетчере?

— Бетчер, Бетчер? — Это имя положительно казалось мне знакомым; вдруг мне припомнился один очень интересный судебный процесс.

— Как! — воскликнул я. — Это вы и судились с ними, требуя за четыре года жалованье. Вы были заброшены на пустынный остров…

— Ваш слуга, — сказал человек со шрамом, кланяясь. — Забавный случай, не правда ли? Да, это был я. Не шевельнув пальцем, я составил себе на том острове маленькое состояние, а Даусоны даже не могут и упрекнуть меня. Я частенько об этом размышлял, сидя там, на острове, и, право, забавлялся. От скуки я даже занялся вычислениями, чуть не весь стол покрыл результатами их в виде громадных цифр, сделанных из мозаики.

— Однако же, как это все случилось? — спросил я. — Я что-то не помню!

— Гм… Слышали вы об Эпиорнисе?

— Слышал мельком. Андрюс говорил мне о новом роде, над которым он работал месяц назад, или около того. Как раз перед самым моим отъездом. Кажется, они нашли берцовую кость, чуть ли не в целый ярд длиною. Должно быть чудовище было!

— Я думаю, — сказал человек со шрамом, — не должно быть, а поистине это было чудовище. Птица Рок Слибода, вероятно, не что иное, как сколок с него. А, не знаете, когда они нашли эти кости?

— Года три или четыре назад — в 1891 г., я думаю. А что?

— Что! А то, что кости эти найдены ведь мною. О, Боже, ведь это случилось около 25 лет назад. Если бы Даусоны не были так глупы с этим несчастным жалованьем, они уж давно сделали бы хорошее дельце… Я, видите, не мог справиться с этой проклятой лодкой, которую тащило течением.

Помолчав, он продолжал:

— Полагаю, что это то самое место. Что-то вроде болота, миль около 90 к северу от Антананаривы. Быть может, вы даже знаете? Туда можно попасть, проехав вдоль берега на лодке. Вы не припоминаете?

— Не помню, но, кажется, Андрюс упоминал о болоте.

— Должно быть, то самое. Оно на восточном берегу. В воде есть что-то такое, знаете, что предохраняет от гниения. Пахнет в роде креозота. Мне так и вспоминается Тринидид. А что, нашли они там яйца? Некоторые из тех, что нашел я, имели 1 Ґ фута длины. Болото, знаете, закругляется, и один угол его совсем отделился от остального болота полосою наносного грунта и содержит особенно много соли. Да… И было тогда времячко! Кости эти я нашел совершенно случайно. Мы поехали за яйцами — я и еще двое туземных парней, на лодке, знаете: на одной из этих странных лодок, которые там в употреблении; вот тогда-то мы и нашли кости. С собою у нас было провизии на четыре дня и палатка, которую мы, как только приехали, раскинули в безопасном месте, недалеко от берега. Как вспомнишь об этом, так вот и слышится странный смолистый запах. Курьезная, знаете, работа. Идешь и щупаешь грязь железным прутом, пока не попадешь на яйца и не разобьешь одного из них. А любопытно, как давно жили эти Эпиорнисы? Миссионеры говорят, что у туземцев есть предание о тех временах, но лично я никогда не слышал ни о чем подобном [2].

Тем не менее, те яйца, которые мы нашли, были так свежи, как будто только что снесенные. Свежехоньки! Неся к лодке, негр уронил яйцо, и оно разбилось о камень. Как я отделал негодяя! Яйцо, говорю вам, было свежее, как только что положенное, а ведь, птица, которая снесла его, жила, быть может, лет четыреста тому назад. Негодяй оправдывался тем, что его укусила стоножка. Ну, да я не посмотрел на это. Целый день мы потратили на копанье в грязи, чтобы достать эти яйца в целости; мы были с головы до ног обмазаны этой проклятой черной грязью — неудивительно, что я был сердит. Насколько я знаю, это были единственные целые яйца — даже без трещины. Впоследствии ходил я в лондонский естественно-исторический музей; тамошние яйца все побиты и даже слиплись друг с другом — получилось, знаете, что-то вроде мозаики; не хватает целых кусков. Мои же были целехоньки, и я рассчитывал обработать их по возвращении. Понятно, я был зол на дурака, потерявшего результат четырехчасовой работы из-за какой-то стоножки. Ну, и попало же ему!

Человек со шрамом вынул глиняную трубку. Я положил пред ним свой кисет. Погруженный в задумчивость, он взял табаку и набил свою трубку.

— Ну, а что же с остальными? Привезли вы их домой? Я что-то не помню.

— Вот тут-то и начинается самая странная часть истории. У меня оставалось еще три яйца. Ну-с, положили мы их в лодку, после чего я пошел в палатку приготовить себе кофе. Оба проклятые язычника остались на берегу — один бесновался со своим укусом, а другой помогал ему. Мне даже в голову не приходило, чтобы негодяи могли воспользоваться случаем и отомстить мне. Полагаю, что всему причиною яд стоножки и мои подзатыльники; это они-то и побудили их выдумать такую дьявольскую штуку, — один из них и раньше казался мне весьма ненадежным.

«Как сейчас помню — сижу я, покуривая трубку, и наблюдаю, как кипит вода на спиртовой лампочке… я, знаете, всегда беру в такие экспедиции спиртовую лампу. Случайно я взглянул на болото и залюбовался картиной солнечного заката. Все болото казалось багровым и при том вперемешку с черным — полосами, знаете, великолепное зрелище. А за болотом вся местность до самого подножия отдаленных холмов была окутана каким-то туманным сумраком, небо же было красным и казалось устьем пылающей печи. А в расстоянии всего каких-нибудь пятидесяти ярдов у меня за спиною сидели эти проклятые язычники и, не обращая внимания на красоту вечера, сговаривались, как бы удрать на моей лодке, оставив меня одного на берегу с трехдневным запасом провизии, палаткой и одним маленьким бочонком пресной воды. Случайно слышу я какой-то вой позади себя; обертываюсь, а челнок — его и лодкой-то нельзя назвать — ярдах уже в 20 от берега, и негодяи гребут из всех сил. Я сразу смекнул, в чем дело. Ружье мое осталось в палатке, да к тому же у меня и пуль не было, а только утиная дробь. Они знали это. Но в кармане у меня лежал револьвер; выхватив его, я кинулся к берегу.

„- Назад! — крикнул я в бешенстве.

„В ответ какое-то бормотанье, и негодяй, разбивший яйца, прямо стал насмехаться надо мною. Я прицелился в другого — он был здоров и работал веслом, но промахнулся. Негодяи смеются. Но я не отчаивался. Я знал, что мое спасенье в хладнокровии, прицелился снова и довольно удачно, заставив его с веслом подсочить в лодке. На этот раз он уже не смеялся. Третья пуля попала ему в самую голову, и негодяй полетел за борт, а вместе с ним и весло. Это был недурной выстрел для револьвера. Я уверен, что до лодки было не меньше 50 ярдов. Негр пошел ко дну, как ключ. Я, право, не знаю, был ли он убит или же просто оглушен и утонул. Затем я начал кричать другому негру, чтобы он вернулся, но тот только метался в лодке и даже не отвечал мне. Тогда я расстрелял по нему остальные патроны, но промахнулся.

„Могу вам признаться, что я чувствовал себя порядочным дураком. Я стоял совершенно один на этом проклятом побережье, сзади лежало ровное болото, а предо мною расстилалось темное безбрежное море, на котором едва виднелась лодка, уносимая течением все дальше и дальше. Я проклинал и Даусонов, и Джемрачсов, и музеи, и все, что только имеет с ними какую-либо связь. Я кричал негру до тех пор, пока не охрип и пока крики не перешли в стоны.

„Не оставалось ничего другого, как только плыть в догоню за лодкой и попытать счастья с акулами. И вот, раскрыв свой складной нож и взяв его в зубы, я разделся и вошел в воду. Но как только я вошел в нее, лодка скрылась у меня из глаз. Стараясь взять направление наперерез, я пустился вплавь. Я надеялся, что негр чересчур слаб, чтобы управлять лодкой, которую течением будет нести все в одном и том же направлении. Вскоре она снова появилась на моем горизонте, несколько более к юго-западу. Сумрак сгущался и ночь быстро наступала. Сквозь синеву неба проглядывали уж звезды. Я плыл, как на состязании, хотя в руках и ногах уже чувствовал боль.

„К тому времени, как звезды загорелись полным блеском, я уже почти догнал лодку. Когда совершенно стемнело, вода засветилась, как огонь… фосфоресценция, знаете. Временами у меня просто голова кружилась. Я с трудом различал, где у меня звезды, и где вода, и плыву ли я вверх или вниз головой. Челнок был черен, как грех, а струя под его носом казалась каким-то жидким светом. Понятно, что влезать в лодку следовало с осторожностью. Я хотел сначала убедиться, там ли еще негр. Оглядевшись, я увидел, что он лежит прижавшись к самому носу, вследствие чего корма лодки поднялась из воды. Челн, кроме движения вперед, имел еще вращательное… знаете, вот, как в вальсе. Подплыв к корме и нагнув ее вниз, я стал наблюдать, не проснется ли негр. Понемногу я стал влезать в лодку, держа нож в руках и приготовившись к защите. Но негр не двигался. И вот, я уже сидел в корме челнока и плыл по спокойному сверкавшему от фосфоресценции морю, ожидая, что будет дальше.

„Спустя довольно долгое время, я окликнул его по имени, но ответа не получил. Я был слишком утомлен, чтобы рисковать схваткой. Так мы и остались каждый на своем месте. Думается мне, что раз или два я даже задремал. Когда рассвело, я понял, что он мертв, весь распух и побагровел. Мои три яйца и кости лежали посреди лодки вместе с бочонком воды, небольшим количеством кофе и бисквитами, завернутыми в лист «Головы Аргуса», а из-под трупа виднелась жестянка с метиловым спиртом. Весла не было, и ничего такого, что могло бы заменить его, за исключением разве жестянки; поэтому я решил пока попрежнему довериться течению. Осмотрев труп, я пришел к убеждению, что смерть последовала от укуса какого-нибудь ядовитого животного — змеи, скорпиона, а быть может, неизвестной мне стоножки. Я поспешил выкинуть его за борт.

«Напившись воды и съев несколько бисквитов, я огляделся. Полагаю, что, находясь так близко к поверхности моря, как было это со мною, и нельзя рассчитывать на большой кругозор; как бы там ни было, но ни Мадагаскара, ни другой какой земли на горизонте не было видно. В юго-западном направлении я заметил парус, но судно прошло стороною, так что корпус его так и не показался на горизонте. Вскоре солнце высоко поднялось над горизонтом и начало жечь меня. Боже! Я чувствовал, что мозги у меня вот-вот закипят. Попробовал было окунуть голову в море, но в эту минуту мне попалась на глаза „Голова Аргуса“; я лег на дно лодки и растянул над собою газету. Что за чудная вещь эти газеты! Никогда раньше не приходилось мне с таким наслаждением читать газету, как теперь. Полагаю, что не меньше, как раз 20 прочел я от доски до доски этот благословенный, старый номер „Аргуса“. Смола из лодки так и вытапливалась и стекала блестящими каплями.

„Меня несло 10 дней, — продолжал человек со шрамом. — Сказать-то это легко, не правда ли? Но каково пережить! Один день походил на другой. Только утром и вечером осмеливался я вылезать из своего убежища, чтобы окинуть взором горизонт — так адски было жарко. Только в течение первых трех жней я видел по временам паруса, но все они прошли далеко и не заметили меня. Раз ночью, это было уж на шестые сутки, какое-то большое судно прошло совсем близко, не дальше полумили от моей лодки; борты были открыты и все оно горело огнями и вообще казалось громадным светящимся ночным насекомым. На палубе гремела музыка. Поднявшись на ноги, я кричал, выл, стонал, но тщетно. На второй день я разбил одно из яиц Эпиорниса, осторожно расколупал скорлупу с одного конца и попробовал; к великому моему удовольствию, оно оказалось годным к употреблению. Был маленький привкус, но нельзя сказать, чтобы плохой, неприятный, скорее всего привкус этот напоминал утиные яйца. Сбоку желтка я заметил какое-то круглое пятно, в диаметре дюймов около шести, по которому шли кровяные жилки и какие-то белые пятнышки — узор, похожий, знаете, на лестницу. Это показалось мне странным, но тогда я еще не догадывался, в чем тут дело, а привередничать-то мне тоже не приходилось. Этого яйца мне хватило на три дня; конечно, я ел еще бисквиты и пил воду. Кроме того, я жевал кофе — весьма подкрепляющее средство! Второе яйцо я вскрыл приблизительно на восьмой день, и оно поразило меня. — Человек со шрамом перевел дух. — Да, — продолжал он, — яйцо было насижено.

„Невероятно, скажете вы, неправда ли? Я и сам то же думал, сидя перед яйцом. Ведь яйцо-то пролежало в той черной холодной грязи не меньше, как сотни три лет. Тем не менее ошибиться было невозможно. В яйце был ясно виден — как это? — зародыш, что ли? С большой головой, обозначившимся туловищем и сердцем, которое билось в будущей груди. Во всем остальном желтке тоже замечалось какое-то биение, передававшееся перепонкам, из которых одна охватывала желток, а другая находилась непосредственно под скорлупой яйца. Нет сомнений, я плыл на меленьком челноке посреди Индийского океана и… высиживал яйца одной из самых больших уже вымерших птиц. Если бы старый Даусон знал об этом! Ведь это стоит четырехгодового жалованья, а? А вы как думаете?

„Тем не менее, я съел эту драгоценную вещь всю до капли, пока течение не принесло меня к острову, и могу сказать — последние капли показались мне дьявольски невкусными. У меня оставалось последнее яйцо. Я смотрел на него против света, но скорлупа была так толста, что не было ни малейшей возможности рассмотреть, что там внутри делается. Правда, мне казалось, что я слышу сквозь скорлупу биение пульса, но ведь это могло быть и просто шумом в ушах, подобно тому, который слышится, когда приложишь ухо к раковине.