Читаем Час мужества онлайн бесплатно
Евгений ГЛУЩЕНКО
ЧАС МУЖЕСТВА
Статья
На первую четверть века советской истории пришлись две большие войны - гражданская и Великая Отечественная, - которые вместе с первой мировой стоили нам стольких человеческих потерь, сколько Россия не имела за всю свою тысячелетнюю историю. И немудрено, что памятью о гражданской страна и литература жили два межвоенных десятилетия. Большинство советских писателей старшего поколения сами были ее участниками, а потом в своем творчестве возвращались мыслью к тому героическому времени. Перипетии гражданской войны, ее героев отлично знали те, кто родился в 20-е и 30-е годы, литература о войне сопровождала людей в эти годы в школе, в вузе, на работе. Неизвестно, сколько бы жила память только о победах, поражениях и потерях той далекой гражданской, если бы не заслонила ее другая война, потрясшая наши души многажды сильнее.
В нашем сборнике представлен военный рассказ и очерк советских лет. Это наиболее оперативные литературные жанры, позволившие писателям откликаться на фронтовые события незамедлительно, в ряде случаев сразу же по выходе из боя.
Две войны, о которых идет речь в произведениях сборника, не были похожи ни на одну из войн XVIII - XIX вв., в каких участвовала Россия. Ни в одной из тех войн не решался вопрос о самом существовании страны и государства. В гражданскую решался вопрос: выстоит или погибнет Советская власть; в ходе Великой Отечественной - сохранится ли Советский Союз как самостоятельное государство в его довоенных границах или же от него будет отторгнута его европейская часть, в т. ч. исконная Русь, и будет превращена в колониальную территорию?
Превратить Прибалтийские республики, Украину, Белоруссию и европейскую часть РСФСР в колонии германского рейха - таково было ясно выраженное устремление фашистского руководства. Более того, в своей программной (и погромной!) книге "Майн кампф" Гитлер провозгласил целью нацистов не только завоевание славянских земель, но и почти поголовное уничтожение их населения. В середине 30-х годов в военно-теоретическом журнале фашистской армии было сказано: "Тотальная война означает полное уничтожение побежденного народа и его окончательное и бесповоротное исчезновение с исторической арены". Исходя из этой теоретической посылки, Гиммлер давал подчиненным ему убийцам конкретную директиву: "Немцы должны убивать от трех до четырех миллионов русских в год, чтобы не допустить прироста коренного населения в будущей империи". Имея такую задачу, фашистские армии вторглись на советскую землю ранним утром 22 июня 1941 года.
В 1918 - 1920 гг. для десятков миллионов русских крестьян, десятков тысяч помещиков решался вопрос о том, в чьих руках будет земля - основное достояние тогдашнего российского общества. Этим определялся ожесточенный и кровопролитный характер гражданской войны. В 1941 - 1945 годах для всего советского народа стоял вопрос: победить или погибнуть? Оттого Великая Отечественная война в историю войн вошла как самая страшная, самая жестокая, самая жертвообильная война.
Гражданская война была войной классов, все ее события поэтому несли печать классовой ненависти высочайшего накала. Обоюдная ненависть неимущих и имущих накапливалась веками и наконец получила выход. Запасы ненависти, видимо, были столь велики, что они не могли быть израсходованы в течение трех лет гражданской. Более того, сама война между двумя сегментами российского общества, между согражданами пополнила эти запасы, чем, возможно, объясняется та легкость, с какой Сталину и его окружению удалось развязать так называемую классовую борьбу в 30 - 50-е годы.
Жестокая вражда воюющих сторон поразила воображение советских писателей первого поколения, и они, будучи честными художниками, рассказывали в своих произведениях о великой ненависти врагов, говорящих на одном языке. Этой теме посвящен рассказ Ф. Гладкова "Зеленя". Герой рассказа юный боец красных войск мальчик Тит говорит о себе: "...Я ненавистью сильный... и у меня - революционная идея". Такому же юнцу, как он, Тит рассказывает о своей жизни: "Я в революции уже год. Из дома бежал, школу бросил... У меня отца расстреляли в Харькове... железнодорожника. И я сказал себе: буду их колошматить, как крыс... до конца! И вот этой винтовкой сам застрелил двух белых офицеров. И буду бить... бить их! ...до последнего!" Мальчик действительно одержим "революционной идеей". Ненависть доставляла ему искреннюю радость, та же ненависть укрепила его дух и вытеснила страх даже перед неминуемой смертью.
Красный отряд разбит, Тит вместе с немногими уцелевшими бойцами попадает в плен, ему грозит расстрел. Пленников выстраивают, затем выводят группами на казнь. Приходит очередь Тита: "Черкес стал серым, оскалил зубы и опять замахнулся на него прикладом, но, встретив взгляд Титки, остановился. Должно быть, его поразил и обезоружил взгляд молоденького парня". Перед расстрелом Титу приказывают раздеться, чтобы не испачкать кровью одежду (жадность!) и лечь, но Тит погибает стоя и одетым.
На противоположной стороне, в стане белых, ненависть полыхала с не меньшей силой, подчас заставляя людей терять человеческий облик.
Князь Чугреев из рассказа Вс. Иванова "Долг" становится предводителем отряда прославившегося особой жестокостью. Захваченному ночью комиссару красного карательного подразделения он говорит: "Наконец, чтобы достичь такой ненависти, какая у меня, надо четыре года травить, гонять, улюлюкать на перекрестках, в глаза, в рот харкнуть!" Здесь свои причины для ненависти: лишение власти, богатства, привычного положения в обществе. Аристократ утрачивал сразу многое, по сравнению с ним состоятельный уральский казак Митьша (Вс. Иванов. "Про двух аргамаков") терял куда меньше, но для него это было все. "...Митьша крестами на груди трясет и кричит:
- Царя отдаю, а веру мою не тревожь! Имущество с кыргызами да другими собаками делить не хочу".
В годы гражданской войны особенно ожесточенно защищали свою собственность богатые казаки - будь то на Дону, на Кубани, на Урале. Нежелание "делить имущество" доводило их до свершения люто жестоких поступков. "А вот в Новороссийске, - рассказывает Д. Фурманов в очерке "По каменному грунту", - так недалеко, они (казаки. - Е. Г.) уже наставили виселиц... они подводят пленного к перекладинам, заставляют его надевать на шею веревку и вешаться самому... Бр-р-р... Не одного, не двух - сотнями ведут под перекладины этих несчастных невольных самоубийц. Офицеры крутят усы, хохочут. Изредка плюют в лицо проходящим пленникам - так, как бы невзначай, как бы не разбирая: камень тут или человек. Они уже устали издеваться..." Подумать только: русские офицеры вешают, издеваясь притом над ними, тех самых солдат, с которыми еще год или два назад воевали вместе против общего врага в полях Восточной Пруссии, Польши и Литвы.
Гражданская война расколола общество на два враждебных лагеря. Врагами стали солдат и офицер, еще вчера мокнувшие вместе в сыром окопе в ожидании немецкого наступления, плечом к плечу ходившие в атаку; не знают пощады друг к другу вчерашние школьные товарищи, сидевшие на одной парте (Ф. Гладков. "Зеленя"). Убивает брат брата, оказавшегося в стане врагов: "Через всех казаков проскакал Егор к брату. "Эх, - грит, - Митьша, прощай, изменник. Стыдно мне за тебя и за все семейство наше казацкое! Помирай от моей руки". И вдарил его шашкой" (Вс. Иванов. "Про двух аргамаков").
Ненависть порождает ненависть и снова ненависть, насилие разрастаются, и не видать конца этому. Но в конечном итоге, поскольку это противоречит человеческой природе, люди, если они нормальны, устают от бесконечной вражды и начинают жаждать примирения. Тогда возникает новое мышление. К нему мы пришли сегодня, заново пересмотрев свои отношения с окружающим миром. Неужели люди, говорящие на разных языках и живущие по разные стороны океана, обречены быть врагами? Кто их обрек на это? Такое прозрение приходило (не могло не приходить) и к нашим предшественникам.
О неожиданном озарении, осветившем усталые, остервенившиеся души участников гражданской войны, рассказывает А. Серафимович ("На панском фронте"). Красноармеец, воевавший на Восточном фронте, вспоминает необычайный для войны эпизод: "Казаки резали на спинах наших пленных ремни, выжигали на груди звезду, закапывали живыми. Ну, мы в долгу не оставались. Так и шло". Шел обмен зверствами, пока комиссар не поставил странный для ожесточившихся сердец эксперимент. Взятых в плен бородатых, одичавших от фронтового неустройства и бесконечных убийств казаков, ожидавших расправы, комиссар распорядился вымыть в бане, одеть в чистое белье, а потом встретить оркестром. "А вечером, - продолжает очевидец, устроили им митинг, рассказали, что они нам братья - только глаза им заволокло. Повели в театр кинематограф, концерт устроили". Эксперимент полностью удался, нормальная человечность принесла немедленную пользу: бывшие враги стали надежными бойцами Красной Армии.
Эпизод, несомненно, выдающийся из общего ряда, демонстрирующий гибкость и нестандартность мышления, точнее - новое мышление комиссара. Этот случай не был выдуман автором - он рассказал о нем в очерке, написанном в 1920 году после посещения фронтовой части Красной Армии, что означало реальное существование комиссара-новатора.
Политическим комиссарам Красная Армия в значительной степени была обязана победой в гражданской войне, об их громадном вкладе неоднократно говорил В. И. Ленин. Не могли не заметить исключительно важную роль комиссара и писатели. Кто же были они - эти политкомы, которые сцементировали армию молодой Советской республики и сумели объяснить ее солдатам цели борьбы?
Очерк А. Серафимовича, которым открывается сборник, так и называется "Политком". В самом начале войны писатель встречается с комиссаром, отлично сознающим свою роль и свое предназначение. Это совсем еще молодой человек с "рдеющим румянцем", "крепкий партийный работник из Петрограда". С некоторым удивлением он рассказывает об уважении, которое ему неожиданно для себя удалось завоевать у красноармейцев. "Есть что-то, - говорит политком, - что заставляет их слушаться, помимо боязни: признание моей правоты, что правда на моей стороне. В этом сила политического комиссара... Политком должен на такой недосягаемой высоте стоять, и твердость! ни малейшей уступки!.. И чтоб ни одного пятнышка! Другой может устать, политком - нет. Другой захочет выпить, ...политком - нет. Другой поухаживает за женщиной, политком - нет... И от этого та глубокая почва, на которой вырастают побеги железной дисциплины".
Бескомпромиссная, максималистская программа, причем разработанная для самого себя. И вера! Политком непоколебимо верит, что своим примером может воспитать бойцов, может сделать их другими людьми; он искренне убежден, "что грядет огромное мировое счастье человечества" только нужно разгромить прежде белых, чтобы не стало эксплуататоров, и тогда само собой придет "мировое счастье". Нам, сегодняшним, умудренным трагическим опытом, не пристало смеяться над наивной идеей политкома и тех, кто шел за ним, ведь то была святая страстная вера, и они погибали за нее без тени сомнения, вера вела и привела их к победе.
Пламенеющие великой ненавистью и великой верой они были великой силой; голодные и оборванные, но грозная сила. Напрасно за это, за темноту и бедность презирали их враги-соотечественники - те ничего не поняли, оттого и проиграли Россию. "И наложили рядами офицерские тела - в смешных побрякушках, в блестках, в многоцветных погонах, в лакированных светлых сапожках, изящных френчах, оттопыренных франтоватых галифе", - пишет Д. Фурманов в одном из своих рассказов.
В этой фразе четкое осознание несостоятельности белогвардейских претензий, обреченности дела, которое пытались отстоять фанфароны в "лакированных светлых сапожках". Они не понимали, что побрякушки и блестки, весь этот маскарад разоблачает их, вызывает у босых и голодных бойцов Красной Армии лишь злой смех и укрепляет в собственной правоте: земля не может принадлежать шутам гороховым.
Тема гражданской войны преобладала в советской литературе в межвоенный период. Точно так же во время Великой Отечественной и долгие годы после ее окончания наша литература была неразрывно связана с военной проблематикой.
Рассказы и очерки, написанные в дни войны, отличаются и не могут не отличаться от произведений, созданных в послевоенное время, когда появилась возможность осмыслить и переосмыслить военное прошлое, по-новому оценить поступки людей в чрезвычайных фронтовых обстоятельствах, произвести углубленный, в том числе психологический анализ отгремевших событий.
В условиях военного лихолетья было необходимо максимально повысить сопротивляемость советского общества, доказать советскому человеку, прежде всего бойцу фронта, что он не слабее, не глупее, не ниже, он во всем превосходит фашиста, что правда и справедливость, сила и честь, все высшие, лучшие человеческие достоинства на его стороне и ему нельзя не победить, ибо не победить означает в лучшем случае гибель, а в худшем рабство и не только для него самого, но для всех близких, и прежде всего детей. Эта задача прекрасно заметна в военных рассказах периода Великой Отечественной. Ты мужествен, ты великодушен, ты умен, ты умел - внушают читателю-воину писатели-фронтовики, - твой враг вовсе не так силен, по человеческим качествам он ниже тебя, его непобедимость - репутация дутая, его можно и нужно бить.
Фашисты пришли на советскую землю идеологически подготовленными: им предстояло очистить территорию от "недочеловеков", употребляя любые, в том числе самые жестокие средства. В этом якобы состояла их историческая миссия, в необходимости которой убедил их Гитлер. В 1941 да и в 1942 годах наши войска терпели одно поражение за другим и катастрофически быстро отступали, откатываясь к Кавказу, Волге. Тут уже не оставалось времени для академических опровержений доводов "оппонентов" - нужно было пробуждать ненависть, которая подкрепила и усугубила бы чувство самосохранения как индивида, так и всего общества. Именно в это время, на заре войны, на московских стенах появился плакат "Папа, убей немца!".
