Читаем Греховная страсть онлайн бесплатно

Беранже и я впервые встретились в Сен-Бом накануне празднования Святой Марии Магдалины, 21 июля 1877 года. Ему было 25, а мне — 9. Мы были всего лишь двумя из многочисленных паломников, прибывших изо всех уголков страны: Бургундии, Лимузена, Бретани, а некоторые даже из Парижа. Моя мама, будучи очень религиозной, предприняла довольно опасное путешествие для ее тогдашнего состояния — она была беременна — вместе со мной и моим младшим братом.

На поезде мы доехали до побережья, где была паромная переправа в Марсель. Паром был переполнен, найти свободные места стоило огромного труда, так как прибыли мы поздно. Кого я там только не увидела: старых фермеров с румяными, обветренными лицами; джентльменов в возрасте моего отца, красиво и строго одетых; маленьких детей с перепачканными лицами; девочек чуть постарше с прелестными косичками и в чистых платьицах; группку курящих молодых людей. Но главное мое впечатление — это большое количество женщин, приблизительно возраста моей матери, таких разных и по выражению лиц, и по манере одеваться. Некоторые были в модных шляпках, шалях, ботиночках с отворотом, другие были одеты в деревянные сабо, простенькие платья, а на головах платки. И вся эта столь разноликая масса людей была в движении. Из-за перемещения они казались мне переменчивыми потоками воздуха.

Хотя путешествие поездом было для меня интересным и необыкновенно волнующим, но усталость от невыносимой жары да к тому же утомительное соседство — мы сидели рядом с неприятной женщиной и с двумя ее такими же неприятными сыновьями, которые развлекались тем, что постоянно задевали моего пятилетнего брата Клода, — измотали меня настолько, что когда мы наконец-то сели на паром и я почувствовала освежающий ветер Средиземного моря, то была невероятно счастлива. Мама позволила нам гулять по нашей палубе. Но мы, конечно же, отправились исследовать и две другие. Нам так понравилось на верхней, что мы решили там остаться — стояли и завороженно смотрели, как бурлит море позади нашего судна. Чайки пролетали над головой, жалобно крича, и мы кормили их, кидая кусочки хлеба.

Тогда я и заметила Беранже. Молодой и щеголеватый, в аккуратном черном костюме с воротником, он беседовал с моей матерью, которая нашла нас с братом на верхней палубе. Тогда я почему-то подумала, что он как-то странно проводит время.

Прибыли мы в Марсель вечером, уже начало темнеть. Перед тем как отправиться в горы, мама отвела нас в кафе, перекусить бутербродами с сыром. Мы сидели, ели и болтали. К тому времени когда мы вышли, уже стемнело и стало заметно холоднее. Хорошо, что нам удалось немного отдохнуть и подкрепиться, так как предстоял крутой подъем.

Когда мы поднялись по тропе к маленькой пещере, она уже была полна народа. Мы встали сзади. Несмотря на то что людей было много, теплее не стало, а ночные холод и сырость пронизывали насквозь. Я подошла к камню, на котором сидел Клод, примостилась рядом, а он положил голову мне на колени. Мы ждали начала службы. Перебирая его волосы, я наблюдала, как темнеет небо и появляются звезды.

— Что ты видишь? — вскоре спросила я маму, стоящую сзади толпы.

— Пока еще ничего, слишком темно.

Должно быть, я задремала. Следующее, что я помню, — это как моя мама тронула меня за плечо и взволнованным голосом позвала. Я открыла глаза и увидела дрожащий свет свечей, отражающийся на стенах пещеры. Клод не спал, он стоял, прижавшись к ногам матери. Я вскочила. Пытаясь разглядеть хоть что-то, тянула шею, но ничего не видела. Шепотом я спросила у матери, что там происходит, но она прижала палец к губам, призывая меня замолчать.

Вдруг молодой человек, стоящий прямо передо мной, обернулся, и я увидела, что это был тот самый парень, который разговаривал с моей матерью на пароме.

— Хочешь посмотреть? — спросил он.

Смущаясь, я кивнула.

К моему изумлению, он присел на корточки передо мной, наклонил голову и сказал:

— Забирайся мне на шею.

Я взглянула на мать, чтобы получить одобрение, но она была поглощена службой. Молодой человек широко мне улыбался, видимо, забавляясь моим удивлением от его приглашения забраться к нему на спину.

— Ты проделала весь этот путь! Тебе нельзя пропустить такое!

Взглянув еще раз на мать, я решила сделать так, как он предложил. Я приподняла юбку, схватилась за его плечи и рывком забралась на шею, обхватив ногами его спину В тот момент, когда он начал подниматься, крепко держа меня за колени, моя мама обернулась, задетая неосторожным движением. Я никогда еще не видела ее такой испуганной.

— Мари! — произнесла она громко, обращая на себя внимание стоящих рядом. Я почувствовала, как жар охватывает мое лицо, сделала движение, чтобы спрыгнуть. Но молодой человек обратился к моей матери по имени, продолжая крепко держать меня за колени:

— Это я настоял на том, чтобы ваша дочь поступила таким образом, мадам. Было бы весьма глупо и даже стыдно проделать весь этот путь и не увидеть саму Магдалину.

К моему удивлению, выражение лица матери смягчилось и она согласилась.

Со своего нового места я увидела довольно хорошо освещенную пещеру, колеблющееся пламя множества свечей создавало причудливые тени. Свечи располагались в небольших нишах каменных стен. Странным было то, что их свет достигал даже самых отдаленных уголков пещеры. А священник был окружен светом ярким как день, и, когда в молитве он поднял руку, она показалась мне выточенной из куска мрамора. Пламя свечей освещало лица собравшихся, многие были мне знакомы, так как мы вместе ехали на пароме. В дневном свете они были абсолютно мирскими, ничем не примечательными, а тут создавалось впечатление, что они все словно бы светятся.

Когда священник слегка нагнулся, я заметила позади него золотую фигуру женщины в небольшом паланкине. Это была Мария Магдалина, женщина, которую Христос любил так нежно, что после воскрешения, представ перед ней, призвал ее сообщить новость своим ученикам. Я знала ее как кающуюся грешницу, прощенную блудницу, посвятившую себя вере. Я прочла в книге «Жизнь и деяния святых», что она приплыла в Париж из Палестины, что, по одному из преданий, язычники посадили ее в бочку, бросили в море, желая утопить за то, что она проповедовала учение Христа в Галилее, и провела свои последние тридцать лет в этой пещере, молясь Богу о своем Учителе, которого так любила. И вот я здесь, в жилище святой отшельницы, и мне казалось, что она смотрит на нас долгим и пристальным взглядом… Переполненная впечатлением от всего увиденного, я совершенно непроизвольно так сильно сжала ноги, что молодой человек схватился за шею.

Когда наступило время причастия, он опустил меня на землю, чтобы встать в очередь желающих причаститься. После этого я не видела дальнейшей службы, как не видела и его самого. Но я не была разочарована — то, что я увидела, было достаточным, чтобы разжечь во мне нечто, что я еще не могла осознать, а только чувствовала. Когда служба закончилась и мы со всеми паломниками отправились в обратный путь, я отчетливо ощущала — произошедшее с нами в пещере четко разделило время и пространство, в котором мы пребывали сейчас и в котором пребывали раньше.

Каким простым, но искренним и глубоким чувством веры наполнила меня та ночная служба. Я никогда не забуду этих детских впечатлений, пронесенных мною сквозь годы. Удивительные и радостные чувства. Но те светлые моменты, врезавшиеся в мою память, вскоре затмились тенью обыденной жизни. Смогу ли я когда-нибудь вернуться к тем чистым, ясным чувствам веры, к тому простому поклонению? И так каждый человек, взрослея, погружается в свои бесчисленные влюбленности, боли и невзгоды, переживания и размышления, забывает о чистоте помыслов, незамутненности чувств ребенка.

Даже моля о прощении Бога, я понимаю, что люблю его слишком мелко, слишком эгоистично. Что я знаю о Боге? Мое понимание было столь девственным, как неспелые ягоды, невыдержанное вино. Столько времени я провела, читая, спрашивая, обдумывая, выясняя, чтобы понять хоть что-нибудь о Боге, о бессмертии души. Несмотря на свою духовную слепоту и жестокосердие, я просила его ежедневно. Я просила его простить и дать мне успокоение. Я раскаялась. Я вернула Беранже все его подарки, сделанные им много лет назад: платья от парижских портных, нити розового жемчуга, золотые браслеты, усыпанные бриллиантами, дорогие кружевные перчатки, застегивающиеся на локте. Я сожгла все бумаги, что он оставил мне, позволяющие распоряжаться счетами в банках разных городов от Парижа до Будапешта; я не провела ни одной ночи на вилле Бетиния, вилле, которую он построил для меня. Долгие годы после его смерти я не была на мессе: с тех пор, как я была там впервые. Но я соблюдала все обеты и посты, и не только из привычки — они давали мне душевный покой. Я произносила свои молитвы ежедневно и часто просила о своей мелкой душонке. Каждое утро я вставала на колени перед домашним алтарем и скромно выражала свою преданность. Я просила Божьего прощения.

Бог! Этот всемогущий Бог! Бог Беранже и, конечно же, мой тоже, хотя, наверное, я слишком злоупотребила его вниманием. Бог требует слишком многого от нас. Мы должны отвергать наше существо, становиться только шепотом, дыханием самих себя. Мы должны наполнить свое сердце лишь скромностью, покорностью, смирением, целомудрием, терпением, прилежностью, щедростью и любовью. Но это слишком много для простого человека. Мы должны, как сказал пророк, быть справедливыми, любить доброту и покорность. Но стоит сделать только одну ошибку, одну оплошность на пути — и уже ничто не удержит вас от падения.

В те времена мы жили в Эсперазе, маленьком городке на берегу реки Од. У нас была уютная квартирка над шляпной мастерской моего отца, наполненной всевозможным мехом, кожей, войлоком, шерстью и разнообразными шляпными формами. Хотя мы не были богаты, но отец хорошо зарабатывал и был доволен своим ремеслом. У него работало пятеро мужчин, и он относился к ним как к членам семьи. Они обедали с нами и спали в нашем доме на том этаже, где находилась мастерская. Отец хорошо с ними обращался, а временами даже пел, когда они работали. Он частенько говорил, что если бы мог прожить жизнь еще раз, то непременно стал певцом в каком-нибудь кабаре. Чаще всего он напевал: «Дайте мне сцену, дайте мне Париж!» Мама всякий раз закатывала глаза, когда он начинал петь низким баритоном известную песенку. А когда он пел, у него смешно подергивались усы.

Наша квартирка была скромная, но удобная. Одна спальня, кухня и столовая. Когда погода была ненастная и река выходила из берегов, Клод, я и наша молочная сестра Мишель болтались по дому. Мы приходили в мастерскую и слушали разные истории, которые рассказывали рабочие, глядя, как они ловко делают шляпы. Так я узнала о женщине, жившей с медведями в горах и о дочери ветра, спасенной от колдовских чар. Чуть повзрослев, я узнала, что мой отец посещает католическую церковь и его жизненные принципы весьма строги. Он не был разговорчив, но любил поспорить и частенько затевал спор с рабочими, убежденными роялистами, произнося свои речи республиканца. И многие из рабочих, услышав его высказывания, разгневанно выскакивали из мастерской. Но обычно уже на следующий день, успокоившись, они возвращались.

Я должна пояснить, что Мишель была моим настоящим другом и сестрой с десяти лет. Она появилась в нашем доме после смерти моего новорожденного брата Кристофа. Это произошло спустя несколько месяцев после нашего паломничества. Его смерть очень повлияла на мою мать. Она могла часами сидеть отрешенно, с бессмысленным взглядом, не обращая внимания ни на меня, ни на моего брата. Она даже перестала нас бранить, когда мы громко кричали или бегали. Отец испугался. Чтобы как-то ее отвлечь, он стал приносить всякие сладости, кексы, пироги, которые присылала сестра одного из его рабочих по имени Ливре. Мы с Клодом были довольны, а мама писала ей благодарные письма. Я полагаю, что месье Ливре попросил сестру делать это.

А случилось вот что: у Ливре был кузен, месье Барон, у которого только что умерла от туберкулеза жена. Месье Барон был так убит горем, что отказался покинуть свою кузницу и дни и ночи напролет проводил там, постоянно куя что-нибудь. Его лицо почернело от сажи. Он перестал заниматься дочерью, просто не обращал на нее никакого внимания. А ведь ей так нужна была его забота, ей надо было что-то есть, ходить в школу, общаться со сверстниками, а не сидеть одной, голодной, в пустой комнате. Как-то вечером за ужином папа рассказал нам об этой девочке, и я страшно рассердилась на него за то, что он это сделал в присутствии матери. От этого ее состояние только ухудшилось. Но на следующий день, когда я увидела Мишель, шедшую с потертым чемоданом и связкой сухой лаванды, я вдруг поняла, чего хотел добиться мой отец тем своим рассказом.

Отец подумал, что появление в семье еще одного ребенка, бедной Мишель, забота о ней смогут как-то отвлечь мою мать от ее печальных мыслей. Возможно, что ситуация сложилась подобным образом благодаря только месье Ливре, умелому дельцу. Совершив эту сделку, он попытался помочь сразу двум несчастным. Как было на самом деле, не знаю, только отец решил принять Мишель в нашу семью, даже не посоветовавшись с матерью. Она была так рассержена — плакала и кричала, что не хочет ничего делать для чужих детей, особенно для уже почти взрослой девочки. Все, чего она хотела, — это ребенка. Ее ребенка. Она хотела вернуть Кристофа. Мать недоумевала, почему отец не понимает разницы между умершим сыном и приемной дочерью. Но слово моего отца было словом моего отца, и данное обещание месье Ливре не могло быть нарушено. Вопрос был решен. Увидев ее, я сразу же прониклась к ней жалостью, моя же мать лишь взглянула на нее. У Мишель были черные как смоль волосы, заплетенные в косу, и маленькие глаза с добрым взглядом. Должно быть, она понимала, как горевала моя мать по Кристофу, и старалась ничем ей не досаждать и даже не обращалась к ней ни с какими просьбами. Вела себя удивительно тактично. Однако мама наблюдала за Мишель и вскоре поняла, как быстро мы все приняли ее. Прошло не так много времени, а она стала полноценным членом нашей семьи. Нас охватывал ужас от мысли, что настанет ужасный день, когда ее отец сообщит, что хочет вернуть Мишель назад. Но судьба распорядилась по-своему — спустя несколько месяцев месье Барон умер, и Мишель осталась у нас.