Читаем Когда в терновнике некому петь(СИ) онлайн бесплатно
Annotation
История взаимоотношений мирской женщины и православного монаха, рассказанная от имени ее сына
Санарова Елена
Санарова Елена
Когда в терновнике некому петь
Елена САНАРОВА
КОГДА В ТЕРНОВНИКЕ НЕКОМУ ПЕТЬ
Глеб сидел на кровати и рассматривал икону патриарха Тихона, стоявшую на застекленной книжной полке. Хоровод мыслей возвращал часы на год назад, когда он, четырнадцатилетний школьник, лишь мечтал о том, чтобы каким-то образом попасть в церковь и прислуживать в алтаре. Сейчас ему пятнадцать, и он пономарь одного из древнейших монастырей города.
В сердце дернулась честолюбивая струна, и перед глазами сверкнуло воспоминание о первом дне в храме. Как все было страшно и желанно, как маняще дрожали нервные огни свечей и пряно пах ладан, как присматривались к нему монахи и шептались о том, станет ли он одним из них. И он почти стал. За эти месяцы Глеб добился многого. Должность заместителя главного пономаря позволяла ему быть на особом положении. С ним часто разговаривал суетливый, но обладающий природной мудростью ризничий отец Арсений, к нему благоволил суровый благочинный отец Георгий, с ним почти сдружился взбалмошный дьякон Николай. Это все вызывало у Глеба ликование, но... хотелось большего.
В своих мечтах он был не просто мальчик, отлично исполняющий поручения, он был - и как сладки казались эти грезы - полноценной частью братии. И даже не будучи по возрасту послушником или монахом, он видел себя равным с ними по какому-то негласному договору, договору, который давал бы ему возможность обсуждать новости монастырской жизни, проникать в секреты внутренней политики, изнутри познавать церковную жизнь.
Но как этого добиться? Его духовный отец - иеромонах отец Дамиан - не мог, как это говорилось в светской литературе, достойно представить его ко двору. В сущности, Дамиан был лишь нервный молодой человек, почти блаженный и ранимый, который не имел представления о лабиринтах церковных интриг. Нет, Глебу нужен был наставник, который бы втолкнул его своим авторитетом на более высокую ступень лестницы монастырских взаимоотношений и утвердил на этом отвоеванном месте. Но такого судьба ему не посылала. В этом ему не везло. А что было с его верой? Глеб машинально взял с тумбочки старинный молитвослов, но, перелистнув пару отретушированных временем страниц, положил обратно. Это на вечер. А сейчас все же немного воспоминаний.
Бабушка говорила, что он родился верующим. Якобы, когда он был совсем маленький, то не ел в пост мясо. Не плакал, как многие дети, во время крещения. В три года ходил по церкви и, будто взрослый, ставил свечи и крестился. А потом, в семь лет, - это он уже хорошо помнил - отчетливо и ясно увидел, что не мыслит себя без церкви, так как любит Бога превыше всего и хочет посвятить свою жизнь служению...
Мама нарушила размышления Глеба, тихо войдя в комнату.
- Чем занимаешься? - диван скрипнул под ее хрупким телом. - Думаешь о школе?
- Вот еще!
Он мотнул головой и отбросил назад падавшую на глаза прядь волос.
- Даже говорить об этом не хочу. Вот сидел, вспоминал вчерашние шутки Николая.
Она улыбнулась:
- Ты, как обычно, весь в храме. Просто сын полка какой-то, - мама помолчала, разглаживая ладонью складки на юбке, а потом продолжила, будто разговаривая сама с собой: - Если учесть, что отца у тебя никогда не было, то обилие в твоей жизни мужчин с разными судьбами - это очень даже неплохо. Каждый накладывает на тебя отпечаток своего характера. Да...
Она тяжело вздохнула и замкнулась в себе, глядя в пол.
- Мам. Ты что? - Глеб дернул ее за рукав. - Голова болит?
Она подняла на него глаза с поволокой слез.
- Не могу, не могу прийти в себя после смерти деда. Будто часть души забрали, а вместе с ней и здоровье. Все валится из рук. И нет, понимаешь, абсолютно нет заказов. Дописала ту икону для подворья, но когда они еще смогут заплатить... Наверное, пойду завтра с тобой в монастырь, исповедуюсь. Может, станет легче, и что-то изменится...
Она встала и, разворошив на прощание его шевелюру, ушла к себе.
Глеб лег на диван и включил плеер. Как обычно, когда ему надо было отдохнуть от шторма мыслей, он сперва слушал пение патриаршего дьякона, который был знаменит четверть века назад, а после сосредотачивался на блатных песнях, позволяющих, по его мнению, лучше проникать в секреты человеческих душ.
В субботу после службы Глеб встретил маму у ворот монастыря. Она ждала его, обсыпанная снегом, смешная, как снеговик.
- Очень холодно. Этот февраль бьет рекорды. И ты никак не идешь. Почему так долго? Я пыталась увидеть тебя, но ты не выходил, - мама уцепилась за него, чтобы не скользить по утоптанному снегу, и они быстро пошли вдоль монастырской стены в сторону метро.
- Я был занят. Помогал отцу Арсению перенести стихари в ризницу. А у тебя какой-то загадочный вид. Ты на исповеди была?
Впервые за несколько месяцев он услышал ее переливчатый смех.
- Была, была, была! И так светло теперь на душе. У вас там сегодня исповедовал отец Никодим. Почему-то раньше я никогда его не видела. Такой добрый и праведный...
- Мерзкий.
Глеб мгновенно представил себе презрительный взгляд отца Никодима, которым тот одаривал его каждые выходные.
- Он никогда не разговаривает со мной. Хотя нет. Иной раз бросает два-три слова, как объедки собаке.
Мама снова рассмеялась и похлопала его по руке:
- Ну, ты строг. Странный ты мой ребенок. Говоришь как взрослый, думаешь как философ, а сам-то еще подросток... А этот отец Никодим... Ну, наверное, вы просто не познакомились. Он показался мне таким удивительным. Почти святым. Он рассуждает так мудро и дает поразительные советы. И знаешь, знаешь, что он мне сказал?
- Чтобы завтра ты пришла причащаться?
- Это само собой. Но главное, он заказал мне огромную икону патриарха Тихона в ту пряничную церковку, что стоит у восточной стены. Представляешь? И он... Он будто бы силу в меня вдохнул какую-то, даже сердце перестало болеть. Ты рад?
Глеб задумался. Конечно, он знал игумена Никодима. Этот человек всегда был в центре всевозможных липких склок. Любил рассказывать неподходящие для монаха анекдоты и умудрялся отпускать мирские шутки даже в алтаре во время богослужений. Однако по популярности среди прихожан он был второй после архимандрита Илии, к которому на исповедь выстраивались огромные очереди. Так значит, он заказал маме икону? Ах да... Ведь он отвечает за реставрацию монастырских храмов.
- А что за икона?
Мама наклонилась, провела варежкой по сугробу и с трудом слепила рыхлый снежок:
- Об этом мы поговорим с ним завтра перед трапезой. Он сказал прийти к нему в тридцать первый кабинет на втором этаже братского корпуса. Составишь мне компанию?
- Ну уж нет.
Глеб забрал у нее снежок и кинул в черную бойницу стены.
- Не имею желания с ним общаться.
В воскресный полдень, когда после службы Глеб вернулся домой, мамы еще не было. Однако ж и засиделась она у Никодима. Что умного он может ей сказать? Нет, конечно, он красиво проводит литургию. И сегодня ему особенно удалась проповедь, но все же странно. Чем он так нравится прихожанам? Один только толк от всего этого, что будет работа, а значит, мама станет хоть немного веселее.
В замке защелкал ключ, и через несколько мгновений она уже трясла над ковром мокрую от снега шубу, от которой пахло зимним ветром и отсыревшим мехом. Глебу вдруг стало муторно на душе, и он озабоченно спросил:
- У тебя все в порядке?
- Да, отец Никодим обстоятельно рассказал мне о том, какую именно икону он хочет видеть. Потом мы пошли в ту церковку, прикинули размер доски, которую надо заказать... Но с этим уже все в порядке - я из монастыря заскочила в мастерскую и, представляешь, все удачно купила. Скоро привезут.
Она вдруг опустилась на стул и закрыла глаза.
- Тебе опять плохо?
У Глеба кольнуло сердце.
- Я думал, что после причастия тебе станет лучше.
- А мне было очень хорошо. И всю службу...
Она открыла глаза и слабо улыбнулась.
- Знаешь, я бы еще неделю назад не могла так долго стоять, а тут даже и не присела. Думаю, это отец Никодим мне помог. Он, мне кажется, обладает какой-то способностью вселять в людей силу, придавать им уверенность в себе и даже лечить словом.
- Да? - Глеб постарался сказать это как можно более скептически. - Трудно в это поверить. Хотя... Это не мое дело. Если он умудряется укреплять в душах веру, то, наверное, его личные качества никого не должны волновать...
- Что ты имеешь в виду?
Мама продолжала сидеть на стуле и крутила в руках мокрые варежки.
- Ты не доверяешь ему?
Глеб мысленно рассмеялся. О каком доверии может идти речь, если этот монах не соблюдает правил поведения в алтаре. Но с другой стороны... Имеет ли он - мальчишка-пономарь - право судить игумена, который некогда возглавлял огромный монастырь? Не гордыня ли это? Глеба передернуло от подозрения, что его помыслы могут быть греховны.
- Мам... - он поднял воротник свитера и поежился. - Я не знаю, что тебе сказать. Мне приятно слышать, что появился человек, который хочет помочь тебе выйти из депрессии. Если ему это удастся, я буду рад. Если нет... Ну... Значит, так угодно Богу.
Теперь ему резко захотелось уединиться. Он всей душой желал, чтобы маме стало лучше, но его умения убеждать не хватало на поддержание в ней оптимизма. Простые уговоры и увещевания на тему бренности существования не действовали - мама не могла прийти в себя после похорон деда. Что с этим делать, Глеб не знал. Ему оставалось лишь переживать за ее здоровье и ждать, когда время - профессиональный лекарь и чудотворец - сделает свое дело и даст ей свободу от воспоминаний и странной, непонятно откуда идущей слабости.
Он ушел в свою комнату и там в тишине и запахах старинных книг долго и горячо молился, чтобы случилось чудо, мама поправилась, обрела душевный покой, а он сам не поддавался искушениям, укрепил свою веру и... Тут Глеб позволил себе слабость и попросил Бога, чтобы тот помог ему завоевать в монастыре особое положение, к которому он так стремился.
Школьные будни тянулись скучной и ненавистной резиной. Уроки, учителя, одноклассники... Все это сворачивалось в гадкий жгут и душило, выкручивало руки и мотало нервы. Мама все дни была занята иконой, порой со счастливой улыбкой говорила о том, что в выходные пойдет в монастырь, перечитывала житие патриарха Тихона и вела себя почти как раньше, когда все были здоровы и счастливы.
Наконец наступила суббота, а вместе с ней радости и суматоха церковной жизни. В шесть утра Глеб уехал в монастырь и там самозабвенно отдался служению.
Казалось, все было как всегда. Суетился ризничий, бубнил главный пономарь, всем делал замечания благочинный... И лишь отец Никодим, на которого Глеб теперь смотрел с повышенным интересом, вел себя непривычно и странно.
- Как дела у мамы? - спросил он, едва увидев Глеба в алтаре.
- Спасибо. Неплохо, - он настолько опешил, что ответил не так, как было принято в церковной среде.
- Она придет сегодня на службу? - Никодим говорил тихо, чтобы никто не слышал, и, будто стесняясь чего-то, прятал руки под мантией.
- Собиралась. Хотела исповедоваться.
Глеб дернулся, чтобы уйти в пономарскую, но Никодим остановил его:
- Я кое-что принес.
Он отбросил назад полу мантии и протянул руку с намотанными на пухлые пальцы четками.
- Возьми, это тебе.
У Глеба перехватило дух. Четки?! Он мечтал об этом. Хотя нет, не мог даже мечтать. Нарушение правил было грехом, и он никогда не позволял себе ими пользоваться.
- Спасибо... Но... Мне же пока нельзя...
Он не мог отвести глаз от лохматого хвоста и тугих узелков.
Никодим улыбнулся:
- Ну я же игумен. Благословляю тебя на ношение четок и молитву с ними. Бери...
- Спасибо... - выдавил из себя Глеб и, окончательно онемев, забрал подарок и ушел в галерею. Его немного удивила непонятно откуда родившаяся щедрость Никодима, но, вспомнив о том, что тот взял духовное шефство над мамой, Глеб решил не загружать себе голову ненужными мыслями и сосредоточился на увлекательной перепалке с Николаем о том, при каком патриархе дьяконы были в большем почете.
Ближе к середине службы он улучил момент, вышел в храм и, отыскав маму в очереди на исповедь, сказал, чтобы она не дожидалась его и ехала домой одна. Он давно уже хотел прогуляться с отцом Арсением по освещенному звездами некрополю, а сегодня выдалась как раз на удивление безоблачная погода.
Его желание осуществилось. Нарушая могильную тишину, ризничий хрустел сапогами по притоптанному снегу, торопливо, но складно рассказывал о похороненных вокруг героях наполеоновских сражений и вспоминал те времена, когда монастырь только-только перестал быть музеем и принял в свои объятья первых монахов. Глеб восторженно слушал его воркующий голос с едва заметным одесским выговором и почти не обращал внимания на укусы морозного ветра, который пытался испортить ему прогулку.
Домой он пришел в девять. Мама встретила его горячей кашей с молоком, вкусными конфетами и странным выражением лица.
- Глеб... Скажи... А что, монахам разрешают пользоваться Интернетом?
Он пожал плечами:
- Конечно. Должны же они читать новости, участвовать в разных православных форумах. А что такое?
Она будто не слышала его вопроса:
- И в скайпе им общаться разрешают?
Глеб съел ложку сладкой каши и нацелился на конфету:
- Ну а что в этом страшного? Скайп не грех. Некоторые в нем и исповедовать могут, если их духовные чада живут в других городах. А почему ты спрашиваешь?
- Просто так.
Она отошла к окну и застыла у занавески.
Тут он вспомнил про подарок:
- Представляешь, меня сегодня отец Никодим благословил на ношение четок! Посмотри!
На стол лег шерстяной шнурок, источающий аромат ладана. В ответ мама как-то делано произнесла:
- Это очень хорошо. Ты, наверное, рад...
Потом посмотрела на часы и побледнела.
- Мне надо позвонить. Я пойду к себе.
Глеб проводил ее взглядом и, закончив ужин, ушел в комнату, где его ждал традиционный отдых с чтением всевозможных новостей Патриархии и коктейлем из блатного шансона и дьяконского пения.
Спустя примерно час в его комнату зашла мама и села в кресло. Она молчала и нервно крутила в руках карандаш. Подождав минут пять, Глеб потерял терпение и спросил:
- Мам, ты чего?
- Ничего, - она сказала это так, будто только что началась война.
- Ну и иди тогда спи. Нам завтра вставать рано. Или ты не пойдешь причащаться?
- Причащаться?! - воскликнула она и, видимо испугавшись своего голоса, приложила пальцы к губам. - Да, да... Конечно...
Когда она закрыла за собой дверь, Глеб покачал головой. Хоть он и привык за последние месяцы к ее странностям, это было уж совсем не похоже на нормальное поведение. Выключив ноутбук, он прочитал последование ко причастию, а после погасил свет и мгновенно заснул, не думая больше ни о маме, ни о ее визите.
В воскресенье вечером ситуация стала проясняться. Часов в десять, когда семейный ужин плавно перерос в вечернее чаепитие, маме пришло сообщение на сотовый.
- Я пойду позвоню, - Телефон упал из ее рук в корзинку с рукоделием.
- Кому?
Глеба не особенно интересовали мамины разговоры с подругами, но отчего-то именно эта эсэмэска вызвала его любопытство.
