Читаем В районной больничке рядом с Москвой онлайн бесплатно
— Заходи, манюня. Сало будешь?
— Не, я сало не ем.
Неодобрительный взгляд:
— Оно и видно. Но это ты зря, сало не будешь есть — замуж никто не возьмет.
Передо мной сидела грузная немолодая женщина с лоснящимся лицом. На голове у нее смятым блином набекрень красовался медицинский колпак грязного серо-зеленого цвета, а на мощных плечах — медицинский халат такой же неопределенной раскраски с завязками позади, затянутыми столь туго, что бюст обрисовывался как на скульптуре Мухиной “Рабочий и колхозница”, только был он в два раза больше. Короче, всем на зависть. Куда там до нее Памеле Андерсон, просто смешно!
Это был мой первый рабочий день, вернее — ночь, потому что должность моя называлась “санитарка гинекологического операционного блока в вечернее и ночное время суток”. В медицинский институт я после школы не поступила и пошла учиться в медучилище, а параллельно, чтобы познать профессию, так сказать, изнутри и с азов, решила работать. Когда я выбирала, куда определиться, мне представлялись героические события ночной жизни оперблока: в тишине ночи раздается громом телефонный звонок с сообщением о поступающем пациенте, все разом оживает, приходит в движение, врачи и медсестры без устали хлопочут над больным, лица их сосредоточенны, серьезны и полны той особенной тайны, которую часто я видела в кино на лицах актеров-врачей. Вот такое было у меня представление (кино, да и только!). Да, самое главное — в моих видениях я сама конечно же оказывалась не последним винтиком в деле спасения человеческой жизни.
И вот это медсестра?! С салом! В операционном блоке! Бред.
— Ну, что стоишь? Иди, надевай халат и за работу.
— А что делать? — спросила я, доставая новенький отглаженный халат, принесенный с собой (ровно через два дежурства халатик приобрел специфический цвет и вид, и меня это абсолютно уже не трогало).
— Как что? — медсестра со странной ухмылкой посмотрела на меня. — С дневных осталось после “криминалки”, там лежит, во второй операционной.
— Что лежит?
— Не “что”, а “кто”! Труп — вот что.
— А мне-то что делать? — спросила я, внутренне похолодев.
До этого я никогда трупов близко не видела, а уж тем более к ним не прикасалась.
— Так, сначала отрезаешь кусочек клеенки, делаешь в нем дырку и через дырку бинтом привязываешь к большому пальцу ноги. На клеенке чернильным карандашом пишешь ФИО с истории болезни. Потом опять же карандашом пишешь то же самое на бедре.
— На каком бедре? — дрожащим голосом еле слышно осмеливаюсь спросить.
— Тьфу ты, ну совсем бестолковая! У трупа на бедре, что ж тут неясного?!
— Я не смогу!
Ужас!!!
— О, господи! Ну, ладно, в первый раз покажу, но потом, учти, будешь делать все сама!
Она тяжело поднялась, вытерла жирные руки о халат и, переваливаясь, повела меня в операционную.
Операционная! Святая святых в больнице. Место, где — судя опять же по кино — все сверкает, блестит и прямо-таки пахнет чистотой.
И вот открываются обшарпанные, давным-давно крашенные белой краской деревянные двухстворчатые двери. Вот это да-а! То, что я увидела, настолько меня поразило (в первый раз, потом — как будто так и надо), что я застыла на пороге, не в силах войти.
Посередине комнаты стоял металлический операционный стол, на котором, раскинув руки, лежала голая женщина с разметавшимися волосами. В глаза мне бросились длинные ярко накрашенные ногти на ее синюшных руках. Они алели и приковывали взгляд. Ноги женщины и сам операционный стол были в противных темных застывших пятнах крови. Такие же пятна — причем в большом количестве — виднелись и на полу. Под столом стояли два таза, наполненные какими-то кровавыми ошметками и множеством испачканных кровью марлевых салфеток. Салфетки валялись и вокруг тазов. В помещении тошнотворно пахло, и мне захотелось открыть окно. Но, увидев мое движение, медсестра рявкнула:
— Нельзя! В операционной окна
Пришлось дышать ртом. А медсестра будто и не ощущала омерзительного запаха. Как ни в чем не бывало, приказала:
— Значит, так... Вымоешь пол, стол, тазы. Всю грязь отнесешь на “сжигалку”1. Как все отмоешь, включишь вот эту лампу2, — она ткнула рукой куда-то под потолок.
— А… вот… — пролепетала я, имея в виду, что же делать с больной... вернее, уже не больной.
— Ну, что еще? — по одному моему виду медсестра, похоже, все-таки поняла несказанный вопрос. — Ах, это? Оставь как есть, утром уберут. А теперь смотри и запоминай.
Не обращая внимания на то, что наступает на кровавые пятна на полу, медсестра подошла к операционному столу, вытащила из кармана огрызок химического карандаша, послюнявила его и принялась писать на бедре мертвой женщины. Свободной рукой — безо всяких перчаток! — она придерживала ногу трупа. Карандаш быстро высох, медсестра снова послюнявила его и продолжала выводить фамилию покойной. Меня чуть не стошнило. И мне придется делать так же?!
— А часто здесь… это?..
— Что “это”?
— Ну… писать?
— Так, поди, через раз, — радостно, как мне показалось, отвечала медсестра.
Закончив свое кошмарное дело, она сделала рукой жест, означавший “пока”, и удалилась. Я осталась одна в этой невероятной операционной. Мне стало жутко страшно. За громадными окнами без занавесок чернело ночное беззвездное небо, и вдруг стало отчетливо понятно слышанное раньше выражение “космическое одиночество”. Только мы одни и остались на всей земле. Только я и эта молодая мертвая женщина, которая совсем недавно, как и я, ходила, смеялась, радовалась или огорчалась — жила.
“Надо заняться делом, иначе...” — пришла спасительная и здравая мысль. Где же перчатки? Медсестра про них ничего не сказала. Я побежала туда, где она должна была сидеть, но в комнате никого не оказалось. Я несколько раз понапрасну обшарила все шкафы и вернулась в операционную. Там в тазике под столом я видела использованные перчатки. Пришлось вытащить их из кровавой марлевой кучи, вымыть (как же противно!) и надеть. Других-то я не нашла!
Когда, преодолевая тошноту, брезгливость и страх, я наконец приступила к работе, сзади послышались шаркающие тяжелые шаги. Стало совсем страшно, я сжала в руках швабру и повернулась.
— О, привет! Ты новенькая, что ли? — пожилой человек в бело-сером мятом халате, без колпака, с папиросой в уголке широкого рта, смотрел на меня с непонятной жалостью.
— Да, — почти прошептала я пересохшими губами.
— Знаешь, у меня нога больная. Мне бы спирту...
Он не просил, а приказывал — ласково, но твердо. Даже не спросив, кто он такой, я засуетилась, бросаясь от столика к столику, от шкафчика к шкафчику.
Человек в халате тихонько засмеялся:
— Да, сразу видно, новенькая. Как же ты не знаешь, где тут спирт? Это ж в нашей работе первое дело. Поди, в моечной посмотри, там должен быть в широкой банке.
В моечной на стеклянном маленьком столике я действительно увидела банку с рукописной этикеткой “спирт”, приклеенной белым медицинским пластырем. Жидкость в ней была почему-то зеленого цвета. Я понюхала — пахло спиртом. “У него болит нога... Значит, он хочет что-то на больной ноге спиртом помазать”, — подумала я. Рядом с банкой лежали ватные тампоны, намотанные на деревянные палочки. Взяв один, я окунула его в спирт и понесла человеку в халате. “Почти что мой первый пациент”, — промелькнула горделивая мысль. Увидев меня с тампоном в руке, врач (а это, как потом выяснилось, был дежурный врач из другого отделения) отчего-то покраснел, а глаза его расширились.
— Что это?!
— Спирт, как вы просили.
— А зачем?
— Как “зачем”? У вас же нога болит... Наверное, надо помазать.
— Что помазать? — голос врача как-то странно менялся, становясь слегка придушенным.
— Так ногу же!
“Как это он не знает, что ему надо делать? Чудно!”
— Да мне не мазать, глупая! Мне выпить надо!! — взревел доктор.
— Так ведь он зеленый!
— Кто? — лицо врача уже не просто красное, а багровое, а голос сделался раскатисто-металлическим.
— Спирт. Спирт в банке зеленый, — ответила я истинную правду.
Он достал из кармана халата граненый стакан.
— Так! Вот тебе сосуд. Нальешь в него этого
“Почему, когда болит нога, спирт надо пить?” — думала я, исполняя приказание.
Доктор лихо опрокинул в себя стакан (потом я узнала, что в спирт специально добавляют зеленку, чтобы его не пили), после чего умиротворенно прикрыл глаза, и его губы изобразили подобие улыбки.
— Ну, вот и хорошо, — он легко поднялся с табуретки и, не сказав больше ни слова, ушел.
Продолжая неприятную санитарную работу, я размышляла об этом визите и чувствовала в поведении врача какую-то нестыковку. Точно! Доктор не обратил абсолютно никакого внимания на умершую женщину на операционном столе. Ничего не спросил, даже не взглянул. Тогда мне это казалось невероятным.
Около половины первого ночи, когда я закончила уборку, вновь появилась медсестра. Где была, не сказала, а спросить я побоялась.
— Ну, что, уже приходил?
— Кто?
— Травматолог наш дежурный... Каждое дежурство приходит, алкоголик несчастный.
— Да он же врач!
— Тю, девочка, да ты такая наивная? Все врачи пьют.
“Не может такого быть”, — осталась я при своем мнении.
— Все вымыла? — спросила медсестра.
— Да, — скромно ответила я.
— А коридор?
— Как коридор?! Вы ж мне про коридор не говорили.
— Говорила — не говорила, иди, мой!
Сама она отправилась в комнату операционного блока, где помещалась пара стерилизаторов для биксов, похожих на большие, опрокнутые на бок бочки. При желании в них мог бы поместиться человек. Стерилизаторы всю ночь работали, издавая противный надсадный гул. Однако только в этой комнате имелась кушетка. Правда, как можно уснуть при таком шуме — большая загадка.
Так вот, медсестра ушла спать, а я вновь набрала ведро воды, взяла швабру и принялась мыть десятиметровый коридор. Глаза слипались, ноги не двигались, но работа шла...
И вдруг раздался оглушительный звонок телефона. Я даже вздрогнула от неожиданности. “Наконец-то! Началось настоящее, ради чего я здесь”, — по-дурацки обрадовалась я. Сон мгновенно улетучился, я быстренько убрала ведро и швабру и побежала к медсестре.
Она сидела на кушетке, разглядывая свои босые ноги и держа трубку телефона у уха.
— …А в травму ее засунуть нельзя? — услышала я окончание разговора. — Не было печали, черт бы их всех побрал! — с выражением муки на лице медсестра нехотя буквально сползла с кушетки.
— Ну, что стоишь? Иди, каталку тащи, — она махнула рукой в сторону недомытого мной коридора.
Действительно, в углу у стенки притулилась узкая железная, на расшатанных колесиках каталка. Место, где предполагалось лежать пациенту, было ничем не покрыто, железная поверхность кое-где еще блестела остатками белой краски.
— Нашла? — послышался недовольный голос медсестры. — Давай ее сюда.
Я взялась за ручки и попыталась толкать каталку перед собой. Но колесики вихлялись из стороны в сторону, и неуклюжее сооружение рыскало от стены до стены. Тогда я взялась за передние ручки, и каталка оказалась у меня за спиной. Тащить ее стало значительно легче, но грохот она производила немыслимый...
На выходе из операционного блока ко мне присоединилась медсестра, взяв каталку за задние ручки. Теперь двигать каталку было совсем легко, однако скорость движения резко снизилась.
— Мы же опоздаем! — вырвалось у меня.
— Куда? — непритворно удивилась медсестра.
— Больная ждет, быстрее надо!
— Ничего она уже не ждет, а у меня ноги болят и сердце колет. Мне вообще волноваться нельзя.
И мы продолжили путь в прогулочном темпе, а затем на старом железном лифте спустились со второго этажа на первый, где находилось приемное отделение. Я ожидала увидеть бригаду людей в белых халатах, которые четко, без лишних разговоров выполняют всякие медицинские процедуры. Но в отделении было тихо и безлюдно. В малюсеньком закутке на узком диване лежала на боку женщина средних лет, одетая в больничную рубаху с короткими рукавами. Ноги ее были подтянуты к животу, который она, не переставая, гладила руками. Лицо бледное, по щекам беззвучно катились слезы. Не было ни подушки, ни простыни, ни одеяла. Рядом сидела за письменным столом худая врач неопределенного возраста и быстро-быстро что-то писала в истории болезни. Вид у нее был очень усталый, и она не обращала никакого внимания ни на больную, ни на нас.
— Валентина Петровна, мы приехали, — незнакомым мне ласково-елейным голосом проговорила медсестра.
— Не сбивайте, ждите, — не поворачивая головы, отрывисто произнесла врач.
И опять тишина. Казалось, больная тоже боится плачем помешать врачу. Мне было ее очень жалко, я сама чуть не плакала. Единственное, что меня утешало, это поведение врача и медсестры. “Если они не спешат, значит, все не так страшно”.
Прошло минут десять. Наконец врач закончила писать, резко встала.
— Анестезиологов вызвали?
Медсестра закивала головой:
— Конечно, Валентина Петровна, сразу же.
— Ну, и где они?
Как мне потом уже объяснили, анестезиологи дежурили в другом корпусе, и по ночам им приходилось вызывать “скорую”, чтобы перебираться из здания в здание. Ходить пешком по территории больницы ночью было небезопасно — бегали бездомные собаки. Такие переезды отнимали, разумеется, много времени.
— Наверное, уже подходят, — сказала медсестра.
— Хорошо. Берите ее и везите в операционную, — приказала врач. — А я пойду мыться.
(“Мыться” — значит стерилизовать руки и надевать стерильный халат).
— Валентина Петровна, а что тут? Какой набор-то готовить? — моя медсестра подобострастно подалась вперед, к врачу.
— Тупой удар, похоже разрыв яичника, готовь большой набор, — бросила врач и ушла.
Медсестра мигом переменилась: ее манеры стали привычно грубыми, а голос из елейного превратился в ржавый.
— Хватит нюни разводить, залезай на тележку, — сердито прикрикнула она на больную.
Женщина страдальчески глянула сначала на меня, потом на медсестру. Ее синюшные губы очень тихо произнесли:
— Сил нет, больно очень.
— Нет, ну интересно, — возмущенно отреагировала медсестра. — А мы как, на себе тебя потащим? Вот еще придумала! Доктор уже в операционную пошла, давай быстрее перекладывайся!
На меня медсестра глянула так, что пригвоздила на месте. Кое-как больная добралась от дивана до каталки, но здесь силы ее закончились. Дальше нам все равно пришлось ей помочь, хотя медсестре сильно того не хотелось...
Проделав обратный путь в два раза медленнее, как мне показалось, мы, наконец, достигли операционной. Хорошо, что анестезиологи уже были на месте и наладили все свои аппараты. Повезло и в том, что оба они были мужчины и легко переложили больную с каталки на операционный стол. С ними вообще дело пошло быстрее. Один наладил капельницу, другой ловко вставил трубку в горло больной и через шланг подсоединил ее к насосу (это был аппарат искусственного дыхания). Я смотрела во все глаза, стараясь запомнить непонятное, чтобы потом спросить (все равно, конечно, забыла).
Пришла в халате, шапочке и маске врач, Валентина Петровна. Мы с медсестрой еще раньше надели маски, медсестра занималась инструментами, а я стояла сбоку от операционного стола — на подхвате.
Валентина Петровна кивнула анестезиологам:
