Читаем Сверхновая американская фантастика, 1996 № 01-02 онлайн бесплатно

Приветствуем вас, дорогие читатели — и те, кто не оставляет нас своим вниманием, и те, к которым наша «Сверхновая» попала в руки впервые в этом, еще достаточно новом 1996 году. Пожелаем друг другу новых встреч и в дальнейшем.

Лежащий перед вами номер — плод довольно долгой работы, возникший из внешне случайного соединения на редакторском столе рукописей конкурса, объявленного «Сверхновой» на лучшее произведение в жанре фэнтэзи на славянском материале, и перевода повести «Сын Идущего Сквозь Огонь». Поединок отважной девушки, посвященной в магические обряды своего племени, с ненасытным духом кечи, чью силу может ослабить лишь Солнце, напомнил недавно прочитанную историю о заклинаниях ветра у древних славян. В эту канву сопоставления легко легли истории из «Собрания щитов» Н. Скотта Момадэя, давно ждущие удобного случая для публикации, захотелось побольше рассказать о давно ушедших, но живущих в коллективной памяти обычаях. Замысел начал обрастать дополнительным материалом, рецензиями на вышедшие книги о язычестве по обе стороны океана. А впоследствии захотелось дать для сопоставления, расширения диапазона магического видения и вещи с других континентов. Но объем номера, пусть и сдвоенного, все же не безграничен. Поэтому мы ограничились пока включением получившей премию «Небьюла» за 1994 год повести Майка Резника «Семь видов ущелья Олдувай», где перед нами взгляд фантаста на проблему традиции и движения вперед с африканской перспективы, как в знакомом нашим читателям рассказе «Ибо я коснулась неба» («Сверхновая», № 1, 1994). Рассказ норвежца Эйвина Мюре «Институт всех проблем» представляет европейскую традицию взгляда на мир духов.

Есть в наших полях и лесах русские индейцы, то есть это народ наш, славянский, но воспринявший образ жизни североамериканских индейцев настолько близко к сердцу, что даже имена себе люди выбирают заново, под стать Бегущему Оленю или Верной Руке. Совсем как в известном романе Мардж Пирси «Женщина на кромке двух времен», где в мирном варианте будущего, предстающем перед героиней, каждый, будь то белый, негр или китаец, абсолютно свободно мог выбрать себе культуру и образ жизни, стать, к примеру, индейцем-вампонаугом. А сейчас у нас как раз та кромка времен, когда вопрос принадлежности к той или иной традиции, отождествления себя с определенной национальной культурой — один из самых больных для многих стран. Очень больно режущая кромка. Что же привлекает сегодня в индейском образе жизни, пусть даже идеализированном (примем этот допуск сразу во внимание)? Близость к природе, умение слышать ее мягкий говор и грозные предупреждения, не заглушенные гулом городов, стойкость к невзгодам, нежелание уступать обстоятельствам только потому, что они сильнее… можно перечислить и другие качества. Хочется лишь особо выделить одно: веру в сверхценность слова, в котором отражен опыт предков, которое обладает больше чем просто смыслом-однодневкой, прикладным смыслом, оно — часть того Слова, правила, закона, что стягивает мир воедино.

Славянский мир также объединяет Слово — близко понятное повсюду, от Дуная до Сибири, и хранящее в себе память о братстве и защите от набегов с тех времен, что принято называть незапамятными. Создательница теории звукосмыслов Наровчатская слышит в названии Русь воспоминание о новом типе государственности, зародившемся в середине первого тысячелетия нашей эры на землях оседлых славянских племен, допускавшем к себе торговать всякого, кто платил мыт — таможенный сбор — на границах. Но если здесь трудно что-либо неопровержимо доказать, одно бесспорно — это общность обычаев, связанных с самым главным в жизни земледельцев (каковыми были славяне) — хлебом. Известный исследователь фольклора Н. И. Толстой описывает следующий ритуал: «Среди свидетельств XII века о славянских языческих божествах и обрядах (Нестора, Гельмольда и др.) интересно сообщение Саксона Грамматика (1185 г.) о том, что балтийские славяне в Арконе по окончании жатвы выпекали огромный пирог — каравай, за которым прятался жрец и спрашивал собравшийся народ, виден ли он за пирогом. Получив ответ, что его видят, жрец высказывал пожелание, чтобы следующий год был таким плодородным, что его не будет видно за пирогом. Этот обряд с аналогичным диалогом сохранился у украинцев и сербов и совершался во время рождественских или иных праздников хозяином и его домочадцами. Ритуал этот не изолирован: он входит в целый круг ритуалов, построенных на диалоге и направленных на плодородие или защиту от стихий, угрожающих плодородию, от хищных зверей и птиц». Описание это приведено в замечательной книге, полной текстов ритуальных, заклинательных, величальных, корильных, игровых и лирических песен, подблюдных песен-гаданий — «Русские обрядовые песни» Ю. Г. Круглова (М., Высшая школа, 1989). Специально указываю выходные данные, чтобы каждому, кто заинтересуется, было легче ее отыскать. А теперь, помянув добрым словом тех, кто изучал далекие наши корни, переведем взгляд на сегодняшнюю фантастику — как в ней аукается былое.

Идее магической защиты служили изготовлявшиеся воинами для себя щиты. Но истории щитов, поведанные писателем-кайова Скоттом Момадэем — мини-рассказы о необычном, случившемся с их владельцами, столь памятном, что оно овеществилось в щите. Бесписьменные народы передавали память о минувшем песнями и легендами. И вот рисунок на щите становится живой частью прошлого.

Повесть Майка Резника оставляет очень мало надежды на разрешение нарастающих сегодня конфликтов, но сильна своим зарядом боли. Она заслуживает отдельного разговора, пока же — читайте и пишите нам свое мнение.

В разделе «Голоса пространства» мы публикуем размышления читателя Н. Яковлева о возможностях развития фантастики. Несомненно, философия будет рассуждать о новых смыслах, но порождает их жизнь, и умение заметить их зависит не только от непредвзятого взгляда на сегодняшние события, но и от способности, погрузившись в прошлое, почерпнуть оттуда живительной влаги без мути обид и оскорблений. Поэтому мы продолжаем публиковать главы из книги Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке» в рубрике «Инвариант» — книги о прошлом, написанной для будущего.

Вот номер и сложился. Чур чура.

Первым у П. Е. Каннингем был опубликован в «F&SF» рассказ «Удовлетворение гарантировано» (июнь 1987), с которым мы познакомим читателей несколько позже. В своем новом рассказе автор обращается к легендам американских индейцев и предлагает захватывающую историю о солдатах, переживших на заставе осаду неких сверхъестественных сил.

Боевой клич прозвучал как раз на закате. Майор Виллис выскочил из своей комнаты, не успев даже застегнуть ремень, и рубашка его развевалась по ветру. Ему приходилось слышать такой настойчивый сигнал дважды. Каждый раз, когда гибли солдаты губернатора.

Кашика? Не может быть. Я думал, они все в резервациях.

Во всяком случае, большинство из кланов. Но некоторые сумели бежать из-под военного надзора и скрываются на холмах. Они появляются и исчезают как привидения, оставляя за собой горящие заставы и трупы. Виллис знал, что они никогда не пытались атаковать частокол.

Однако полковник Дитвайлер усиленно внушал ему, что от кашика можно ожидать любых зверств.

— Сюда, майор! — Дитвайлер разместился на ближайшем блокгаузе. Он вытащил свои пистолет и небрежно постукивал себя стволом по бедру. — Не о чем беспокоиться, — сказал он, когда Виллис влез к нему по лестнице. — Просто горстка скалящихся пьяных дикарей.

Их было шестеро, черноволосых, и кожа, пропеченная солнцем, делала их похожими на мумий. Они окружили седьмого, неуклюжее мускулистое животное, в одной лишь набедренной повязке. Он выделялся среди своих компаньонов подобно кабану в толпе голодных щенков. Лицо его было расписано алыми кольцами — военный символ шамана племени кашика.

Приметив Виллиса и Дитвайлера на крыше блокгауза, шаман усмехнулся.

— Трусы! — выкрикнул он. — Прячетесь за своими стенами, как дрожащие кролики. Выходите лицом к лицу как мужчины, бледнокожие, или я разнесу ваши стены и вытащу вас за уши!

Губы Дитвайлера, растянулись в улыбке под пепельно-серыми усами.

— Наглый ублюдок. Он у меня получит. Казалось, им пора бы уже стать умнее.

Виллис безмолвствовал. Нечто в манерах этого кашика показалось ему… после минутного размышления память подсказала слово «жутким». Как он стоял, наклон головы, узкие глаза…

Шаман поднял руки к небу, словно собираясь поймать ветер и забрать его силу. Он повернулся лицом к частоколу и выкрикнул несколько слов на гортанном наречии кашика.

Стены сотряслись.

Доска изогнулась у Виллиса под ногами, пришлось ухватиться за поручень, но он позабыл обо всем, когда увидел происходившее со стенами частокола. Крепкие столбы, противостоявшие ружейным выстрелам и пламенным стрелам, грозам и ураганам, теперь качались как молодые деревца на ветру. Но только ветра никакого не было, не слыхать и канонады. Здесь действовала сила, имени которой Виллис не знал. Сама земля, казалось, корчится от боли, швыряя солдат вдоль стен и сбивая с ног. Всех, кроме кашики.

Ворота трещали и скрипели. Туземцы, бешено смеясь, вытащили ножи и луки. Виллис вцепился в пистолет. Если ворота рухнут…

Но на этот раз ворота выстояли. Ветер, или эта сила, утихли; частокол выдержал. Восходящее солнце высветило несколько глубоких трещин в опорах.

Большой Кашика осел, руки его обвисли. Ярость и негодование отразились на его лице. Виллис понял: он ожидал, что ворота распахнутся перед его силой. Новые эмоции возникли на лице индейца. Голод? Алчность? Майор не мог объяснить.

Он уставился на шамана. Его голубые глаза встретились с черными как деготь глазами туземца, в глубине которых билось алое пламя. Они пылали, словно алкали крови. Виллис отвел взгляд. Во всех своих путешествиях ему ни разу не приходилось встречаться с глазами как эти, ни среди кашика, ни в других племенах. Ни у одного человека не видел он таких глаз.

Двое спутников шамана устремились на поддержку своего истощенного предводителя. Он оттолкнул их, ища Дитвайлера. В течение всего приступа только Виллис и полковник устояли на ногах. Дитвайлер все держал свой пистолет, но уже не столь небрежно.

Кашика ухмыльнулся:

— Ну как, бледнолицые? Говорят, вы, кечи, уважаете только силу. Такой вам достаточно? — Смех его был резким, пронзительным, почти нечеловеческим. Он указал пальцем на Дитвайлера. — Кашика жалеет тебя, бледнокожий. Мы дарим тебе шесть дней. Возвращайтесь на свою мягкую землю на востоке, где визжат ваши детки и правят женщины. Вы можете взять только свои жизни. Вы покинете свой форт, скот и лошадей. Если не уйдете, я вернусь и разнесу ваши стены, и кашика нанижут вас на копья, как дрожащих кроликов.

Все с той же усмешкой он отвернулся от частокола и важно удалился со своими спутниками. Не торопясь, осыпая врагов ругательствами и жестикулируя, туземцы взгромоздились на своих лошадок и рысью поскакали к холмам.

Дитвайлер весь посинел:

— Дикари! Они атакуют другую заставу, заграбастают своими красными руками пушки или динамит. Виллис! Нужно послать отряд за этими недоумками немедленно. Перестреляйте их сколько сможете.

— Сэр, договор…

— Договор с почтенными туземцами, а не с бандой уголовников. Они напали на форт. Они нам угрожали! Проклятые кровавые скоты. Им только покажи снисхождение, и они перережут горло. Грубая сила. Только это таким скотам и понятно.

— Да, сэр, — сказал Виллис. Он не собирался попусту спорить со своим командиром. Дитвайлер провел здесь пять лет, а это немало; он не послушает совета своего подчиненного, который недавно приписан к форту. Виллис отдал приказ отряду, хотя и он сам, и солдаты понимали тщетность этих действий. Кашика знали эту землю, как мужчина знает тело любовницы; они будут уже слишком далеко, когда первый солдат выйдет за ворота.

Остаток утра Виллис провел, обдумывая это нападение. Совсем не пушечные выстрелы сотрясали стены; в этом он был уверен. Никаких снарядов или динамита. Это выходило за пределы его опыта… почти. Виллис провел пять лет на границе, имея дело — а иногда воюя — с туземцами, населявшими холмы, прерии и пустыни. Не раз он сталкивался с силой, которую можно было бы назвать сверхъестественной. Он не знал, как с ней бороться… но знал людей, которые это умеют.