Читаем Жуков онлайн бесплатно

В конце минувшего столетия в деревне Стрелковке Калужской губернии стоял осевший на угол дом в два окна с одной комнатенкой. От ветхости стены и крыша поросли мхом:. Оно и понятно, дом был поставлен где-то в начале XIX века. В кем в николаевское время, в царствование Николая I, жила бездетная вдова Аннушка Жукова.

Сердобольная бездетная женщина, она взяла из приюта двухлетнего мальчика, брошенного там трехмесячным младенцем с запиской: «Сына моего зовите Константином». Подкидыш! Это был отец будущего Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова, родившегося 19 ноября по старому, 2 декабря по новому стилю 1896 года.

Как все-таки в нашу эпоху сжалось время. От исторических событий нас, в сущности, отделяет немного, мы чуть ди не их современники. Отец Г. К. Жукова родился в расцвет царствования Николая I, его сын скончался в эпоху Л. И. Брежнева. И все потому, что Егор был поздним ребёнком и прожил, как и отец, почти все библейские восемьдесят. Аннушка Жукова, а в ее деревне было множество Жуковых, взяла ребенка в начале сороковых годов XIX века. Ему еще не исполнилось и восьми лет, как добрая приемная мать умерла.

Мальчик пошел в обучение к сапожнику и тем приобрел средства к существованию на всю жизнь. Он женился на матери Егора поздно — в 50 лет, ей было 35. Для обоих второй брак, в первом оба рано овдовели. Так что Егор появился на свет, когда отцу было хорошо за пятьдесят, а матери под сорок.

Деревня Стрелковка… Надо думать, название восходит к тем далеким временам, когда в ней жили стрельцы, стоявшие на страже русских рубежей. Едва ли жившие тогда в Стрелковке помнили об этом: сменилось слишком много поколений. В детстве Жукова деревня если и выделялась из тысяч русских деревень, то в худшую сторону. Бедность, земля — сплошной песок — рожала плохо. Мужчины — по большей части на отхожем промысле, в поле — женщины и дети.

Отца Жуков видел мало, он сапожничал в городах. Мать билась на тяжелой работе. Заработки… «Я думаю, — напишет на склоне лет Г. К. Жуков, — нищие собирали больше». Еще он напишет: «Спасибо соседям, они иногда нас выручали то щами, то кашей. Такая взаимопомощь в деревнях была не исключением, а скорее традицией дружбы и солидарности русских людей, живших в тяжелой нужде». Взращенной веками солидарности, проявлявшейся и на ратном поле, и тогда, когда нужно было выжить в неурожайные годы. На этом стоит жизнь человека. Просто и понятно, доступно разумению мальчика.

Когда пришел вечер жизни, Жуков часто возвращался к детству. Он отчетливо помнил, как в церковноприходской школе семи лет попал к «хорошему человеку», первому учителю Сергею Николаевичу Ремизову. Мудрый народный учитель, вводивший своих маленьких питомцев в XX век. Учивший их, как подсказывало сердце, и никогда не повышавший голоса на деревенских ребят. «Отец Сергея Николаевича, — еще припоминал Жуков, — тихий и добрый старичок, был священником и преподавал в нашей школе закон божий». Как подобает пастырю, он не уставал говорить о прекрасном мире божьем.

А тогда вокруг Стрелковки росли липовые рощи и березовые перелески. Разнотравье, земляника и полевая клубника, грибы. На мягком лугу, что недалеко за околицей, молодежь водила хороводы. В погожую погоду, а в ненастье собирались в крестьянских избах. Даже в восьмидесятые глубокие старухи в окрестных деревнях вспоминали огневого парня с трехрядкой. Жоржиком звали его. Анна Васильевна Синельщикова показывала заезжему корреспонденту книгу с дарственной надписью: «А. В. Синельщиковой — другу моего детства на добрую память». Сморщенная старушка — это та незабвенная для Г. К. Жукова певунья и плясунья на деревенском празднике цветов, где в центре внимания был он, ладный мастеровой, приехавший из Москвы.

Всякое бывало на тех деревенских посиделках. Как-то пригласил Георгий несколько раз подряд Маню Мельникову. А рядом ее обожатель Филя, работавший на почте и имевший право носить оружие. Он с наганом к Егору: смотри, если еще раз станцуешь с Маней! Георгий выхватил у ревнивца наган, забросил в крапиву и снова пошел в танце с Маней. Бывало, и обменивались тумаками, наш герой в долгу никогда не оставался.

В тридцатые годы он прислал лес, дал деньги, отстроил матери новый дом. Сожгли немцы. После войны Жуков поручил поставить пятистенок, две комнаты в три и пять окон, поблизости от места, где стоял домишко его детства. «Велел там устроить избу-читальню, — говорил маршал Жуков. — А вечерами чтобы девчата приходили плясать. Я, когда молодым был, очень любил плясать. Красивые были у нас девушки!»

В начале шестидесятых появление уже тогда архаичного ЗИС-110 наделало переполоха в Стрелковке. На могилу отца приехал Маршал Советского Союза Жуков. Поклонился, встретился с односельчанами. Терзающей сердце тоской пронизан его рассказ об увиденном: «Одни женщины! Бывшие мои приятельницы, с которыми плясал, — старые, одетые страшно бедно.

— Что же, — говорю, — так плохо живете, как нищие?

— Мы и есть нищие. После войны все еще не обстроились — не избы, а чуланы. Огороды порезали, коров отняли.

Я им говорю:

— Возьмите мой дом, пользуйтесь.

— Средств нет, чтобы поднять.

Я Ворошилову сказал:

— Ты пошел бы и рассказал Хрущеву, до чего деревня дошла.

А он мне: «Нет, я хочу, чтобы меня похоронили на Красной площади». Выслужил, как известно, заветное отличие».

А тогда, в горькую встречу с подружками юности, махнул маршал рукой, тяжело влез в ЗИС-110 и уехал. Уплыла назад нищая деревня, вокруг распаханные под посевы поля. На месте тех памятных по детству и юности липовых рощ и березовых перелесков, вырубленных под корень в краткосрочную немецкую оккупацию тех мест.

Сомнений не было, из самой что ни есть бедноты происходил маршал. Но все же на склоне лет Жуков нет-нет да и задавался вопросом: кто были его предки? Ответа так и не нашел. Но и не был обескуражен, что не мог проследить свою родословную по линии отца дальше его самого. Георгию Константиновичу было достаточно — отец родился в России, был главой небольшой, сплоченной семьи, воспитавшей по своему разумению трудового, честного человека. А если прибегнуть к обобщению — сыном русского народа.

Кровную связь с народом Г. К. Жуков пронес через всю свою жизнь. Судьбы Родины и семьи для него были неотделимы. В семье, в окружающей его жизни он черпал силы для служения Отчизне, а на священной службе Отчизне выполнял свой долг перед семьей, народом. Защищая Родину, он защищал жизнь родных и близких. Заглянем в одно из немногих писем Георгия Константиновича жене Александре Диевне и дочерям Эре и Элле в Великую Отечественную войну. Считанные строки этого письма лучше, чем библиотека книг, отражают внутренний мир прославленного полководца. Итак:

«Действующая армия.

Дорогая моя! 10.2.44

Шлю тебе свой привет. Крепко-крепко целую тебя одну и особенно вместе с ребятами.

Спасибо за письмо, за капустку, бруснику и за все остальное.

Дела наши идут, в общем, хорошо. Все намеченные дела армией выполняются хорошо.

В общем, дела Гитлера идут явно к полному провалу, а наша страна идет к безусловной победе, к торжеству русского оружия.

В общем, фронт справляется со своими задачами, дела сейчас за тылом, тыл должен очень много работать, чтобы обеспечить потребности фронта, тыл должен хорошо учиться, морально быть крепким, тогда победа наверняка будет за русскими.

Крепко, крепко тебя целую.

Твой Г. Жуков».

В коротком письме, как в капле — море, весь Жуков. Он жил только интересами войны, для него вдохновенный труд фронта и тыла — повседневная, тяжелая и опасная работа. Всего народа. Так и будет завоевана, обязательно завоевана Победа. А личный вклад в нее? Маршала мало заботила слава сама по себе. О ней позаботилась история, а уточнения еще за историками. Пока обделен по более чем понятным причинам наш национальный герой биографами.

Что до писателей, то тут дело проще и сложнее. Расцвет жизни Жукова приходится на десятилетия сталинщины, в которой писатели занимали особое и привилегированное положение. Сталин создал, если угодно, усеченное гражданское общество, но и оно не могло жить без полемики, разномыслия, анализа и самоанализа. Обширный надел для этого и отрезали на литературной ниве, и очень щедро — легионы читателей шли по следам Григория Мелехова, ходили по мукам с героями А. Н. Толстого. Да мало ли книг гремело тогда! Вспыхивали дискуссии по сути литературные, но эффективно заместившие политические дебаты. Писатели же принимали себя всерьез, как-то упуская, что их дело — быть мастерами слова, но не политиками. Они всерьез приняли горьковские дипломы инженеров человеческих душ.

Убежденный в непогрешимости и весомости своих суждений, Твардовский, по основной профессии поэт, изрек в феврале 1969 года по прочтении рукописи К. Симонова о Жукове:

— Это так хорошо и интересно. Конечно, Симонову не скажешь, зачем он пишет свои скучные романы, ему надо писать такое, он же может стать советским Моруа.

Рассказал верным журналистам (разговор происходил в редакции «Нового мира») разные эпизоды, почерпнутые из рукописи, и наставительно заключил:

— Понятно, что такие военачальники, как Жуков, пожалуй, всерьез думают, что серьезное в истории — это войны, а между войнами так, вынужденная пустота, и ничего важнее войн нет. Может, так прямо они и не думают, во всяком случае, не скажут, но все равно у них главная деятельность — это война, а между войнами они только готовятся к войне. Это страшная особенность их профессии.

Один из хроникеров считающегося ныне героическим периода жизни «Нового мира» тщательно заносил мудрейшие сентенции главного редактора на скрижали истории журнала, а в 1990 году напечатал в нем же эти записки. Боюсь, что претенциозная проза поэта мало помогает постижению смысла деятельности стратега. Писательское высокомерие, восходящее к особым льготам, дарованным им при сталинщине, оказалось поразительно живучим.

Тот же Симонов удивлялся, рассказывая о Жукове: «Мне пришлось впервые столкнуться в военной среде с теми же самыми спорами о талантах и способностях, и притом почти в той же непримиримой форме, в какой они происходят у братьев писателей. Я не предполагал встретиться с этим на войне и поначалу удивился… Была та же увлеченность и безапелляционность, которая нередко бывала в наших собственных разговорах, когда мы, молодые питомцы Литературного института, категорически настаивая на талантах своих любимых поэтов и учителей, попутно развенчивали всех остальных». Да, для оценки военного гения, каким был Г. К. Жуков, нужны иные профессиональные навыки, а не писательские суждения, замешенные на эмоциях. Коротко говоря, нужно обращение к истории.

Чем дальше в прошлое уходят годы Великой Отечественной войны, тем все рельефнее и крупнее вырисовывается на фоне величайших битв тех лет облик Г. К. Жукова. Как было принято писать при его жизни — верного сына нашей Родины и Коммунистической партии Советского Союза, четырежды Героя Советского Союза, Маршала Советского Союза.

Он в изобилии наделен теми качествами, которые делают великого полководца. Широта и глубина охвата явлений и событий при оценке военной и военно-политической обстановки, глубина проникновения в замыслы и действия противника, реализм в оценке соотношения сил. Таким он был при подготовке операций. А в горниле сражения — несгибаемая воля в достижении поставленных целей в самых сложных условиях (под его руководством невозможное становилось реальностью, как это было при обороне Москвы), величайшая активность и навязывание своей воли противнику (как это было под Ленинградом), решительность и отсутствие каких-либо колебаний при выполнении крупных оперативно-стратегических решений, когда обстановка была до предела сложной и запутанной, — всеми этими чертами выдающегося полководца во всей полноте обладал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков.

Он никогда не пытался делать все сам. Он обладал важнейшим качеством — умением сплачивать и привлекать к самой активной работе подчиненных командующих и командиров, штабы и политорганы. Жуков был признанным организатором боевой работы крупных военных коллективов, руководивших фронтами и группами фронтов.

Общеизвестно и другое. Сколько упорного труда он вложил, чтобы развить в себе качества победоносного военачальника. Как он умел учиться сам и настойчиво, творчески и инициативно учить других в мирное время и на войне.

Об этом свидетельствовали его боевые друзья — видные советские полководцы. С ними у Г. К. Жукова была великая общность, с первых лет жизни. «Когда я написал воспоминания о своих детских годах и юности, — рассказывал Жуков, — я перечитал их и подумал: до чего ясе похожи биографии всех наших генералов и маршалов, почти каждый из какой-то далекой деревеньки или села, почти каждый из бедной, чаще крестьянской семьи. Удивительное сходство!» Они и выросли вместе в рядах Красной Армии.

Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский, служивший с ним плечом к плечу, вспоминал о двадцатых годах, когда их пути сошлись во время учебы в Высшей кавалерийской школе в Ленинграде: «Жуков, как никто, отдавался изучению военной науки. Заглянем в его комнату — все ползает по карте, разложенной на полу. Уже тогда дело, долг для него были превыше всего».

Так чему же он учился? Жуков овладевал теми знаниями, которые давала советская военная теория. Недавний кавалерист, он буквально вживался в теорию современного глубокого боя — проведение операций танковыми и механизированными соединениями. Пытался и очень успешно оценивать роль авиации в военном искусстве. Особенно действия на острие танковых клиньев. Он отлично знал футурологические по тем временам концепции западных военных теоретиков — Дуэ, Митчелла, Фуллера. Выделял рациональное зерно из их нередко произвольных построений, брал то, что применимо в боевых действиях, как они, по предвидению Жукова, должны были развиваться.