Читаем Кишкодавка онлайн бесплатно

Совпадения с действительностью – действительны. Совпадения имен – случайны, ибо ряд имен ограничен. Совпадения слов с матами и обсценной лексикой непреднамеренны и объективны, ибо таков объект.

Район действия не указан по известной схеме: чтобы не обиделись другие районы. Географические, административные и производственные названия сумбурны и просто красивы.

Десять Заповедей Рыбообработчика

Рыбообработчик не болеет.

Рыбообработчик кашляет, задыхается, пердит или синеет, но идет на работу и на поправку.

Рыбообработчику все по херу, кроме рыбообработки.

Когда рыбообработчик не рыбообрабатывает рыбу, он спит, всхрапывая.

Когда рыбы нет, рыбообработчик тоскует, придирчиво замывается и пенится.

Рыбообработчик переносит понос стоя.

Рыбообработчик цепок.

У рыбообработчика не болят руки, они сладко ноют.

Рыбообработчику необходим мозг. Он им пользуется, чтобы отличить на конвейере белобрюхую камбалу от камбалы палтусовой, желтобрюхой, желтоперой, каменной и сахалинки.

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………..

Итого:

Рыбообработчик обрабатывает не рыбу, а неизвестных московских хозяев, поставленных ануннаками для того, чтобы хозяева могли холить и лелеять себя и ещё больше – прячущихся от мирового сообщества ануннаков, отдавая им все человеческое.

Тот, кто благосклонно или смиренно принимает оглашённые выше Заповеди для оглашенных – катехуменов рыбообработки – суть рабочий скот; душа его мала, меньше, чем у воробья.

…

Из дверей модуля вышел главный охранник Долгопятов со следами заспанности на лице, хотя и не спал. Поглядел в небо так, как будто хотел поссать с крыльца. Плюнул. Рысканув соловыми пытливыми глазами по сторонам, зашагал без цели вперед, широко разбрасывая ноги, надувая губы и размахивая плечами, как сильными крыльями.

Машинально и непроизвольно осматривая пространство перед собой, заводя глаза в закоулки заводского двора. Он отличался пронзительностью и проницательностью. Охотно демонстрировал их, приводя в трепет сильных одиноких и слабых семейных женщин.

Подобно тени отца Гамлета, Долгопятов возникал черной нелетающей птицей, взметаясь из-за угла. И сразу упирался взглядом. Во всё подряд.

Все было в нем хорошо, не хватало сплошных железных зубов.

Был он добр и не злопамятен. Демонстративно суров как армейский прапорщик.

Вахтовиков, прибывших на работу с Большой Земли, Долгопятов лично подвергал обыску. Глубоко запускал руки в сумки, шаря у самого дна. То заводил глаза под лоб, не поднимая бровей, то бросал горячие мутные взгляды в толпу, осматривал замершие тела. Шарил по лицам в поисках сконфуженного встречного взора, выдающего некий недочет и непорядок. Смущенный вахтовик мог дрогнуть в эту секунду и уронить из-под рубахи бутылку водки на пол.

Долгопятов был назидателен и увещевал всех, способных оступиться:

– Мужики! Пажал-ста! Пажал-ста без пьянства. Это плохо кончится. Не смейтесь!

Никто и не думал смеяться. Слушали молча. С тяжелой неловкостью. С неопределенным интересом.

Долгопятов вторил сам себе, напирая на серьезность происходящего, упорно запрещая веселье и легкомыслие:

– Не смейтесь! – (По-прежнему никто не смеялся). – Я уже 20 человек вывел за ворота. Навсегда.

Последнее утверждение звучало зловеще. Навсегда – конечная категория. За ней – забытье и тлен. К чему бы это?

– Пажал-ста!..

Мужики с тревогой и тоской осматривали комнату, в которой предстояло жить на карантине. Она казалась маленькой, спертой, заставленной железными кроватями и железными шкафами до предела. Шагу ступить негде. Не то что – жить две недели!

Дверь захлопнулась резко. Точно их заключили в камеру следственного изолятора. Неужели сидеть без выхода?

А где параша?..

Рыбообработчики угрюмо молчали. В смятении говорили бесполезное безадресное: «Сука!». Надеялись на то, что все же их трудовой путь начнется, минуя карантин. Сразу – в цех! За большими деньгами.

Когда дверь открыли и выпустили в коридор и далее – на улицу в пределах курилки, люди несколько успокоились. Стали приглядываться друг к другу. Смертный грех стал отступать: уныние развеивалось.

Когда же прошел слух, что карантин оплатят по «гарантийке», принялись прикидывать, изнывая от безделья и бестолковости происходящего, сколько же это будет в рублях? В дальнейшем оказалось – нисколько. Возмущению бухгалтера в ответ на претензии не было предела: «Да вас кормили бесплатно!..» И верно. Жрали еду? Жрали. Скромно ли это – ждать чего-либо еще?

…

Карантин был так нелеп, как может быть он нелеп в условиях, когда он никому не нужен. Кроме высших сфер управления, которым он тоже не нужен, но что-то им все же нужно. Нужны мероприятия и провозглашенные шаги. Пусть будет карантин!

Карантин добавился слабозудящей обсопливленной язвой под носом к обычным лишениям и невзгодам вахтовой жизни. Не особо едким, но липучим лишаем или коростой. Он мешал. Жить с ним можно, но не хочется. Люди, не видя больных, корчащихся от близости смерти в черных бубонах по белому телу, задыхающихся от атипичного состояния и дисфункции остекленевших легких, не слыша о них от родных и знакомых – прозревали. Видели, что вся эпидемия – большой вонючий пузырь пропаганды, гонимый ветрами каверзных желаний интересантов всё из тех же гнилых высших сфер. И тихо негодовали. Не все. Лишь едкое меньшинство. Большинство пребывало в покорности. Фаталисты ходили туда и сюда, сдержанно принимая вынужденный простой и радостно – пищу. Играли в карты. Кто-то беспечно отдыхал. Спал и даже храпел во сне, переутомившись.

Беспечность эта одному из них вышла боком.

Откарантинившись, протомившись в бесплодности 10 дней, рыбообработчики, суетясь больше необходимого, вышли на работу в ночную смену, не заметив потери бойца.

Кого? Где?

Кого надо. У него теперь наметилась своя, отдельная судьба, невидимая другим.

Еще при тестировании дернулся по коридору слух, что кого-то поймали с ковидом. Дернулся и затих. Не пошел в ширину. Его подавили отвлекающими маневрами и отуманивающими фразами хитрый и значительный санитарный врач и монументальная, текучая, как ртуть, пластичная, но неподатливая медсестра со светлым удовлетворенным лицом. Они не запаниковали, а, напротив, придали дальнейшему тестированию вид бессенсационной будничности. Нацелили внимание каждого на собственные результаты. Замылили глаза фразами типа: «Не шныряйте!» и «Не болтайте!». Неплохо отвлекал как бы формальный вопрос: «Как ваша фамилия?.. Через «о»?». Он обескураживал и заставлял напрягать память, вытесняя из неё все постороннее.

В результате тестируемые были сбиты с кривой дорожки паники и слухов. Тревога улеглась, не охватив. До того ли! У всех глаза уже беспокойно и отстраненно смотрели в будущее. Нужно было с отрицательными результатами проб на ковид, с одеялами и личными вещами бежать на распределение по бригадам. И убежали. Только пыль под кроватями осталась.

Человека с положительным тестом, тайно, совместив еще с одним таким же, привезенным откуда-то с другого карантина, отправили неведомо куда и заперли в глухой комнате далекой от троп, по которым ходили рыбообработчики и вольные люди.

Двое несчастных, вдруг до пронзительности ощутили себя изгоями, виноватыми без вины. Снабженные китайской лапшой и ничем более (охрана, проявляя милость, иногда бросала им пачечки майонеза) они ждали нового результата тестирования – по вторичному и третичному заборам крови из их тел для глубоких исследований в лаборатории.

В период ожидания лабораторного ответа, санитарный врач завода вкрадчиво вел с безнадежно больными щекотливые сепаратные переговоры. Уговорами отделял их частное несчастное прошлое от общего перспективного и светлого заводского завтра, которое не стоило портить. Он легко и радостно находил в нём и больным место тоже. При определенных обстоятельствах. Им нужно было лишь сделать решающий выбор. Между правдивым и правильным. И тогда счастье не минет! (Ударение на первую гласную! не путать с фр. minette; «ласковая кошечка» хоть и приятна сама по себе, но в данной ситуации не уместна, тем более в этом случае отрицательная частица «не» ставит два не противоречащих одно другому слова в неоправданную оппозицию).

Врач улещал. Обещал. Поглаживал по спинам рукой в резиновой перчатке, выдыхая через маску:

– Оплатим и этот карантин. И тот – общий. Все у вас будет. Заживете, как никогда. В довольстве и славе. А пока скажите лишь, что сидели в палатах изолированно. По два человека. Вы двое – как раз вместе. Никого не видели. Кормили вас через дверь. Засовывали вам всё в щель.

Больные, чувствуя, что им продолжают засовывать в щель, смущенно мялись. Маялись. Большие посулы никак не могли перевесить маленькую правду, заставить сменить ее на безвредную непринципиальную ложь. На пустячок.

Упёрся пустячок, раскорячился.

– Ну? – Не понимал врач непонимающих своего счастья и материальной выгоды ковидников. – Чего вы? Ведь больше никто не заболел. Какая разница – в щель вам совали или не в щель? Что вы теряете? Лично – вы?.. Вот вас там спросят: как было дело? А вы возьми да и скажи: а так и было. Как положено. Сидели изолированные. Не общались. Все в масках. Лиц ничьих не помним. Ничего другого не знаем. Контактов не было. Никаких. И всё! Ну?..

Страшно было думать, что где-то – Там – спросят. Перекрестно. Что начнут испытывать их веру в карантин…

И кто знает, что они – Там – еще придумают? Что сделают с ними? Лучше уж… Лучше следовать советам знающего человека. Не путаться.

Продавать совесть стыдно. А вот уступить из страха… как-то полегче.

С другой стороны…

Врач, видя, что нерешительные ковидники, если им не помочь, так и будут сидеть мычать, хлопнул по столу большой ладошкой и строго сказал:

– Ну, вот и хорошо. Договорились. Молодцы. – И проник в души их: – Это всем нужно и важно. А то возьмут да потянут людей с завода. На проверку. Вам за это никто спасибо не скажет.

Хотел еще добавить, что и им, ответственным работникам завода, жигало на радость тем же врагам (допустим – королеве Елизавете) вставят, но смолчал, сообразив, что этот довод второстепенен и для рыбообработчиков не весом. Их это жигало не касается. И даже радует в силу межклассового антагонизма. Другое дело – невинные товарищи.

И они пошли на святое дело – товарищей выручать! В нужный момент, в нужном месте, тем, кому нужно, сознались, что сидели строго по двое. В масках. Никого не видели. Ничего не помнят. Ели и спали. О плохом не думали, и вот оно!

Пришедший через десять дней результат вторичного теста с кровью оказался отрицательным. Третичный – тоже. Нет болезни. Зря оторвали, отщипнули от трудового коллектива!

Один из охранников, готовясь сдать пост и идти спать, сказал без всякой надобности, сладко зевая:

– Спецально, поди, градусники понатерли, чтоб не работать.

И открыл дверь пошире. Хватит кормить через щель тунеядцев.

Симулянтов отправили на Маложопинский завод. Обещанных денег не заплатили. Санитарный врач перестал их узнавать. Избегал. Или просто не здоровался.

Да, собственно… Ну, сказал бы он им «здравствуйте»? И что? Что толку – здоровым желать здоровья? Пусть себе идут – трудятся. Для того и ехали на край света.

Маложопинский завод встретил отщепенцев тяжелым ручным трудом. Из автоматизации лишь – точило и еще что-то железное, отключенное в прошлом году.

…

Вдоль реки, омывающей тундру и морскую косу одновременно – по разным своим берегам – стояли разномастные рыбные заводы и артели. Мнооого их там стояло и стоит!.. С незапамятных времен и доныне. И при коммунистах. И до них тоже здесь рыбу ловили. Может, еще дикие племена.

Коммунисты давали план и старались. Но мало. После них стали процеживать реку и прибрежные района моря с особым тщанием, ибо пошёл счет на личные рубли и наличные доллары.

Говорили, что когда-то здесь была тюрьма или монастырь, при котором попы промышляли, вторя столпам веры – рыболовам, тому же Андрею. И потому реку назвали Поповка, а заводы Малопопский, Среднепопский и Маложопинский. То есть, конечно же, Малопопский. Но недоброжелатели с Материка, на котором их прижала жизнь (или просто нечего было жрать, и они завербовались для работы на заводы дальневосточья), злые и ленивые насмешники, вместо того чтобы благоговеть, взяли и запустили неблаговидное поименование. Естественно, оно не было отраженно топографически. Да и было ли все так с топонимической точки зрения? Так ли складывались громкие звуки? Едва ли! Враньё. Никаких попов в прошлом, видать, здесь не было. Станут попы ловить рыбу!.. И заводы назывались как-то иначе. А просто из вредности так их повеличали всякие либерально-большевистские брызжущие собственным ядом гады, которым всё и всегда не нравится. Может, жиды. Может, укрофашисты. Это бывает в жизни.

Ни на одной карте вы не найдете Большежопинска, и лишь посетив те места, можете прийти к такому словообразованию самостоятельно. А как еще назвать эту точку скопления вольных и невольных рыбообработчиков и примыкающего к ним исчезающего населения разрушенных поселков, прячущихся от грозных холодных штормов за баррикадами из бетонных обломков зданий Домов культуры и живописными нагромождениями колоритно-ржавых погибших от времени кораблей?

Охватив честным оком могучую жизнь и суровое пространство, вы поймете это. Сами собой губы сойдутся в слово. И оно слетит с них. И поднимется к белым чайкам, непрерывно орущим и гадящим на все подряд. А как им не гадить, если они целыми днями жрут? Огромными пятнами, как тополиный пух – лужи, украшают они море в месте сброса «обмывков» завода, полных сочными остатками рыбьих кишок.

Сами кишки и рыбная мелочь (при перегрузке их опять-таки воруют чайки с последующим гадким результатом!) поступают на туковый завод. Рыбью муку охотно (как и все прочее в РФ!) скупают китайцы. Озолачивают владельцев завода невероятными суммами. Как утверждают знатоки – сумы эти перекрывают все расходы по содержанию завода! Вот они кишки-то!.. Но эти тонкости известны лишь знатокам. Прочие не задумываются о доходах хозяев, размышляя и тревожась лишь о собственных заработках. Хотя и понимают!.. Понимают, кто тут чье мясо съел.

Так вот. Слово Большежопинск с ваших губ слетит непроизвольно и точно в ходе личного опыта соприкосновения с прекрасными местами. С эстетикой социального и инфраструктурного запустения и разорения. Но и вам не дадут править карту! Как не давали другим зорким и чутким. Карты должны быть красивыми. Большежопинскам на них не место. Иначе стыдно будет российским картографам, географам и иным ученым перед зарубежными коллегами. Конфуз невыносимый.

А и зарубежом, кстати, не везде и не всё гладко! Ох, не всё!..

И об этом сказано у нас с потрясающей прямотой немало.

…