Читаем Тайны Римского двора онлайн бесплатно

Печатается по изданию Брифо.

ТАЙНЫ РИМСКОГО ДВОРА

Исторический роман XIX столетия.

СПб., 1875

— Монсеньор, каковы новости из Квиринала?

— Прекрасные, моя дорогая.

— Значит, его святейшеству лучше?

— Напротив, святой отец в крайней опасности.

И собеседники быстро обменялись взглядами, полными тайной радости.

Тот, кого называли монсеньор, опустился в кресло и придвинул ноги к огню, пылавшему в большом французском камине. Это было в первых числах ноября 1830 года. Помолчав минуту, монсеньор продолжал:

— В какой церкви были вы в день всех святых, графиня?

— В церкви Иисуса.

— У иезуитов?

— Да, их великолепие прельщает меня, их религия кажется мне менее строгой, они не пугают, а, напротив, привлекают меня. Подобно толпе, я иезуитских святых предпочитаю всем прочим. Думаю, что, если бы это было возможно, иезуиты возвратили бы мне...

— То, чего вы лишились и что вы называете вашими бывшими добродетелями. Искренне ли вы о них сожалеете, графиня?

— Может быть.

— La funzione (церковная служба) была великолепна?

— Восхитительна! Никогда я не видала никого прекраснее молодого священника, который совершал службу; все женщины были от него в восторге.

Монсеньор улыбнулся.

Снова наступило минутное молчание. Графиня внешне совершенно равнодушно возобновила разговор.

— Итак, вы говорите, что в Квиринале...

— Большое беспокойство. Последние события во Франции сильно подорвали здоровье папы. Три месяца назад болезнь вдруг усилилась; вы помните все предположения, которые тогда делались. Я узнал всю правду от камердинера, но это касается политики, и я не знаю...

— Всё равно говорите, она более не пугает, а забавляет меня. Я слушаю вас.

— Новое французское правительство задумало расположить к себе духовенство — начали заискивать перед парижским архиепископом; прелат держался настороже и холодно встретил официальные ласки, он дал понять, что твёрдо решил не соглашаться на требуемые общественные службы без формального разрешения верховного первосвященника, но предложил, однако, послать в Рим ходатая.

— Я его помню, встретила во французском посольстве. Приём, оказанный ему всем духовенством, удивил меня, но мне сообщили по секрету, что он привёз к папе письмо от французской королевы.

— Кроме того, у него было поручение и от архиепископа. Святой отец, ознакомившись с содержанием обеих депеш, задал посланнику несколько вопросов. С колебанием, свидетельствующим о его опасениях, он спрашивал, не следует ли предполагать, что новый порядок вещей слишком склонен к демократии. Посланник возражал, что не таковы намерения французского двора. Сначала это, казалось, успокоило папу, но вскоре, стараясь придать голосу как можно более твёрдости, он ответил: «Я признаю французского короля только после того, как ознакомлюсь с мнениями прочих государей».

Посланник преклонился, но в нескольких словах дал понять, что подобное упорство может привести к разъединению церквей галликанской и римской; на что папа с гневом возразил: «Ведь сказано же в Писании, что будут расколы и ереси».

Дипломат, убеждённый, что ему не победить упрямства папы, обратился к влиятельным лицам, окружавшим святого отца.

Графиня сделала поощрительный знак.

— Папу, — продолжал монсеньор, — провели так ловко, что он согласился признать короля французов.

С этого времени святой отец впал в мрачную меланхолию, нравственное огорчение увеличивается физическими страданиями. Его святейшество чувствует в суставах оцепенение, при котором всякое движение болезненно и почти невозможно. Это положение усугубляется с каждым днём; вчера состояние его так ухудшилось, что на выздоровление не остаётся никакой надежды.

— Итак, — воскликнула почти радостно графиня, — мы должны приготовиться к избранию нового папы!

На это восклицание монсеньор отвечал лишь глубокомысленным молчанием. Этот разговор происходил в обширной гостиной, расположенной в нижнем этаже Навонского дворца.

Пора нам познакомиться с обоими собеседниками. Донна Олимпия была одной из самых знаменитых женщин Рима, несмотря на своё неопределённое общественное положение. Она родилась в Кремоне, но долго жила в Венеции и сохраняла тамошние обычаи, наречие и скрытность. Вдова графа Фацио-ди-Серраваля, она владела в Ломбардии, близ Мантуи, богатым поместьем, в котором возделывался рис. В преклонных летах она предпочла Рим всякому другому месту и выбрала Святой город для своего жительства, потому что он особенно нравился ей своими жаркими и постоянными интригами. Страсть к интригам пережила в ней две другие, бывшие у неё в молодости и в зрелом возрасте страсти: к любовным приключениям и к ханжеству. Надменная красота черт и величественная стройность давали ей ещё некоторые права на поклонников, но не этим достоинствам была она обязана тем влиянием, которое имела на римское общество. Никто не думал справляться о летах графини Серраваль — она скорее казалась не молодой, чем старой; впрочем, когда она хотела кого-нибудь подчинить себе, нападение её бывало столь внезапным, что отнимало у всякого время и возможность рассмотреть её наружность. Обворожительность её речи была быстра и непреодолима и поддерживалась всегда проницательным взглядом и оживлёнными и выразительными жестами. Когда донна Олимпия поселилась в Риме, она обратила на себя всеобщее внимание той пышностью, которою окружала своё ханжество: она посещала церковь с неутомимым усердием, выказывалась благодеяниями и милосердием, и набожность её приобрела скоро известность в высших слоях общества, о ней заговорили в Ватикане и других папских резиденциях. В это время донна Олимпия перешла ту границу, которая отделяет молодость от остальной жизни, — по прибытии в столицу ей было тридцать лет, и без малого двадцать лет прожила она в Риме.

Благодаря своей добродетельной репутации прекрасная графиня была причислена к знаменитейшим богомолкам и жила в дружбе с духовными сановниками.

Притворным смирением она достигла удовлетворения как тайных порывов своего честолюбия, так и своей непомерной алчности.

Не злоупотребляя своим положением, графиня ловко сумела пользоваться им с благоразумной умеренностью.

Приняв тайное участие в нескольких тёмных интригах, она сумела выказать столько хитрости, что впоследствии самые честолюбивые замыслы стали искать её союза и советов. Тогда алчность её перешла всякие границы, она явно стала торговать тем влиянием, которым располагала, и, обладая важными тайнами, умела одним взглядом наводить ужас на тех, кто становился ей поперёк дороги.

Донна Олимпия была не столько честолюбива, сколько скупа; власть для неё была не целью, а только средством к обогащению.

Она смело возглавила легион римских женщин, стоявших на пути ко всем проискам и милостям и принимавших участие во всех политических интригах. Дворец её сделался центром их действий, тут же происходила торговля священными предметами и постыдный торг духовными должностями.

Добрая слава донны Олимпии значительно пострадала от подобного поведения; не стесняясь в средствах для достижения целей, она выказала, что далеко не строго придерживается своих прежних честных правил, и свет, всё ещё боявшийся графини, лишил, однако, её своего прежнего уважения.

В то время, когда происходят описываемые события, донна Олимпия, находясь выше прославленных куртизанок, стояла, однако, гораздо ниже тех женщин, с которыми сблизило её происхождение и имя мужа.

...Графиня Серраваль была той особой, с которой беседовал в Навонском дворце монсеньор Памфилио, один из самых коварных прелатов римского духовенства.

Памфилио происходил из дворянского рода, но с самых юных лет вступил в ряды церковной бюрократии; он выделился не качествами и способностями, но необычайной вкрадчивостью своего характера, своим удивительным коварством и своею раболепной преданностью. Воспитанный иезуитами, он с ранних пор постиг премудрости своих учителей. Памфилио, нося титул монсеньора, не имел никакого священнического сана, он был лишь одним из близких к Церкви людей и всегда носил полусветский, полудуховный костюм; обязанный духовенству своим воспитанием, он был ему близок и по своим вкусам и наклонностям.

Титул монсеньора соединялся с некоторыми должностями, которые он занимал, и Памфилио охотно сохранял его, потому что этот титул льстил его самолюбию.

Получив от родителей, которых он потерял ещё в детстве, значительное состояние, монсеньор Памфилио почти удвоил его в продолжение своей служебной деятельности.

Во всё время своей духовной, политической и гражданской карьеры он умел искусно лавировать между двух огней. В первые годы XIX столетия, когда во время папства Пия VI и Пия VII Рим был так строго наказан низложением и пленением пап, Памфилио нашёл себе убежище в дипломатии, стараясь ловко услужить и нашим, и вашим. Тогда он был страстно предан французам, овладевшим Римом, и давал им тысячи доказательств своей верности и преданности. Его назначали на все переговоры, которые велись с Францией для восстановления в ней истинного католицизма, и он сумел приобрести благосклонное внимание как папы, так и Наполеона.

Когда обстоятельства переменились и Пий VII возвратился в Рим, Памфилио, успевший заслужить доверие этого первосвященника, был некоторым образом виновником тех мер, которые доставили всему свету зрелище папы, объявляющего свою погрешимость.

Он был поверенным тех двух кардиналов, которые продиктовали папе отречение от Конкордата, о котором последний в своём письме от 24 марта 1813 года говорит Наполеону, что это дух тьмы — сатана подсказал ему эти пункты. Памфилио затем явился тайным агентом преследований, начавшихся в Риме с возвращением папы, против тех его подданных, которые перешли на сторону французов и которые благодаря усердию доносчика были теперь частью казнены, а частью сосланы.

Ему же приписывали и редакцию буллы, которая в следующем году, в самый восьмой день праздника Игнатия Лойолы, восстановляла орден иезуитов. Выражения этого знаменитого воззвания вполне достойны внимания истории:

«Весь католический мир единогласно взывает о восстановлении иезуитов. Слава католической веры обязывает нас внять мольбам всех народов, преобразовав это священное воинство. Велик был бы наш грех перед Богом, если бы при той громадной опасности, в которой находится ныне вся христианская церковь, мы пренебрегли помощью, даруемой нам благим Провидением Христа...»

А далее идут слова уже совсем в другом тоне:

«Убеждённые столь могущественными причинами, мы поставили заведомо, ради повсеместности нашего апостольского могущества и на вечные времена, что все льготы, привилегии и права, дарованные иезуитам Российской Империи[1] и Королевства Обеих Сицилий, будут отныне простираться и на всех иезуитов в Нашей Церковной области, а равно и во всех прочих государствах». Эта булла была послана из Ватикана в Тюильри как дар, приятный Реставрации. Получив известие о возвращении Наполеона, Пий VII бежал в Геную, куда за ним последовал и Памфилио.

При Льве XII он является подстрекателем папы к той грозной булле против философов, которая стала посмешищем всего католического мира; в это время в римском совете всё, казалось, приняло смехотворный характер: был объявлен юбилей, покрывший наши улицы процессиями — неуместными воспоминаниями мрачной, невежественной и варварской эпохи.

Почти в это же самое, столь странно ретроградное время была отправлена из Квиринальского дворца в павильон Флоры к герцогу Ангулемскому шпага — громадный меч, весь усыпанный бриллиантами, а к герцогине, его супруге, серебряный молоток, которым папа открыл Святые ворота, la Porta Santa — открывающиеся лишь в юбилейные дни, медали, камеи и раки с мощами.

Эти символические дары должны были служить царствующему дому поощрением к ненависти и преследованию развивавшихся в то время учреждений нашей политической свободы.

Таким образом, Памфилио был поочерёдно действующим лицом в самых странных и противоречащих друг другу происшествиях. С давних пор он был в милости у Льва XII и дважды сопровождал его в Париж, в первый раз, когда тот, ещё будучи кардиналом Ганнибалом дель Генга, рассыпался в лести перед императором, и во второй, когда этот же прелат возвратился в Париж как чрезвычайный нунций папы к Людовику XVIII и поздравлял его с тем, что «господь Саваоф» привёл его на трон предков, чтобы положить конец скорби и несчастиям Святой Невесты Христа — католической церкви, которая не переставала стонать под гнетом несчастий, причинённых узурпатором. Устояв на развалинах трёх папств, этот человек был живым олицетворением трёх злосчастных царствований. Молва и двусмысленные толки, ходившие впоследствии часто о нём в обществе, напоминали ему все те отвратительные происки и интриги, в которых он когда-то принимал самое деятельное участие.

Одной из самых забавных выдумок этого монсеньора, прославившегося в Риме своей расточительностью, была мысль внушить Льву XII, что он приобретёт славу ревностного папы, ограничив насколько возможно роскошь римской общественной жизни и её развлечений. Одежда, убранство домов, балы и театры первые подверглись опале.

Женские туалеты также не были пощажены. Под страхом отлучения было запрещено портнихам, белошвейкам и модисткам шить слишком открытые платья.

Зато правда, что римский разврат никогда ещё не достигал таких страшных размеров, как под влиянием подобных притеснений; но гнев женщин на Памфилио был долго неумолим, и прощение впоследствии стоило ему дорогой цены.