Читаем Америка: Улица Разделения онлайн бесплатно

Произведения, кроме отмеченных в примечаниях, опубликованы на языке оригинала до 1973 года.

На протяжении многих лет ведет издательство «Прогресс» свой поиск на территории зарубежной литературы факта. Читатели, питающие особое пристрастие к жанрам «повествования без вымысла», помнят, вероятно, выпуски семидесятых годов из серии «Писатель и современность», в эти книги вошли избранные фрагменты художественной публицистики и документальной прозы социалистических стран, Запада и Востока. Или двухтомник «Я видел будущее» (1977) — нечто вроде антологии, собравшей воедино путевые очерки, репортажи, дневники, статьи, воспоминания писателей мира о Стране Советов за шесть десятилетий ее истории.

Стоит также назвать издания недавнего и самого последнего времени — сборник «Запад вблизи» (1982), несколько однотомников, представивших творчество Ярослава Гашека, Альберта Риса Вильямса, Эрнеста Хемингуэя, Андре Моруа в жанре художественной публицистики. Судя по откликам читателей и прессы, издания эти привлекли внимание общественности. Первые выпуски ориентировались скорее на читателя-специалиста, нежели массового, недавние — на более широкую аудиторию.

По-разному строилось повествование в упомянутых сборниках: принцип проблемный чередовался — или сочетался — с географическим, монографическим. «Запад вблизи» на материале разных стран обозревал болевые точки бытия человека в буржуазном мире. «Улица Разделения» предлагает новый ракурс — оглянуться на четыре послевоенных десятилетия жизни одной страны — Соединенных Штатов Америки, приглашая читателя задуматься над портретом «американского времени».

Не зря говорится, что время, в конечном счете, есть равнодействующая человеческих усилий. Судьба человека в Америке — сквозной сюжет «Улицы Разделения». Художественно-публицистическим комментарием к этой судьбе, к биографии Соединенных Штатов Америки можно назвать содержание книги, предлагаемой вниманию читателя.

Судьба человека в Америке, какой ее рисует она сама… Рисует планами крупными, на миг останавливая, приближая к «объективу» памятный эпизод или событие. Либо отодвигая его дальше, с дистанции, более бегло следуя за процессом, фиксируя его в движении — одной ли судьбы, феномена ли истории, взятого в его развитии. Характер замысла подчеркнут оглавлением: как и в «Западе вблизи», оно открывает книгу.

В «Улице Разделения» слово получают не только профессиональные литераторы (среди авторов — крупнейшие писатели современной Америки), но и те, кто впервые берет в руки перо, впервые высказывается перед микрофоном интервьюера. Рабочий и безработный, актер, юрист, домохозяйка, режиссер, политический деятель, «человек с улицы», остановленный на перекрестке большого города или маленького поселка, на перекрестке событий обыденных или чрезвычайных размышляют на страницах этой книги наряду с маститыми профессионалами — прозаиком, сценаристом, публицистом, писателем-сатириком…

Стадс Теркел, чья книга чикагских интервью в отрывках представлена в сборнике, а название вынесено в его заголовок, замечает в своем вступлении, что вызвал эту книгу к жизни «поиск обнаженной мысли города». Поиском обнаженной мысли Америки можно назвать главную идею, пронизывающую сборник американской документальной прозы и художественной публицистики.

Именно этот поиск вел его авторов из центров городов на их окраины; в фешенебельные пригороды и в нищие индейские резервации; в контору адвоката и на митинг протеста против грязной войны во Вьетнаме; в коридоры предвыборных баталий сильных мира сего и под крыши многоквартирного дома обитателей среднего достатка; в тюрьму и на студию Голливуда…

Из этих свидетельств складывается повествование «без ретуши» о существовании мира, расколотого Улицами Разделения — видимыми и невидимыми — на Америку черную и Америку белую, Америку труда и Америку капитала, Америку борцов за социальную справедливость, за права человека, за мир и Америку тех, кто этих борцов преследует и прав лишает; Америку думающую, совестливую, трагическую и Америку преуспевающую, самодовольную, ханжескую; Америку интернационалистов и Америку шовинистов, не останавливающихся ни перед чем, чтобы осуществить свои имперские притязания, чтобы навязать миру свои лицемерные прописи и представления об устройстве жизни на земле…

Америка размышляет о себе. О материях насущных, мучительных, жгучих: безработица, расизм, угроза войны, опасность фашистских тенденций в политике внешней и внутренней, преступность, коррупция, духовное растление, осуществляемое с помощью масс-медиа — еще туже затягиваются на каждом новом витке спирали узлы неразрешимых проблем.

Размышляет о законах, правящих судьбами страны, о ее месте в современном мире, о доле ответственности за будущее.

Размышляет о своем Времени — трагическом для большинства тружеников, стремительном и одновременно застывшем, неотвратимо возвращающем самые страшные социальные язвы и боли на круги своя… С горечью, болью — обнаженной либо скрытой за строками — произносит слова несогласия, тревоги, протеста. Вновь и вновь обращает к городу и миру свое Куда идешь, Америка?

Документальное повествование, взгляд изнутри Америки способен немало нового открыть в этих сюжетах, казалось бы неплохо знакомых советскому читателю. Нет преувеличений, нет предвзятости в выборе наших фрагментов. Всего лишь верхушкой айсберга оказывается их совокупность, представшая на страницах книги.

Итак, говорит Улица Разделения… Вслушаемся в ее голоса.

Свой первый урок того, как следует жить негру, я получил, когда был еще совсем мальчишкой. Мы жили в Арканзасе. Наш дом стоял у полотна железной дороги. Убогий дворик был вымощен черным шлаком. В этом дворике никогда не росло никакой зелени. Единственная зеленая полоска, доступная нашему взгляду, находилась далеко по ту сторону полотна, там, где жили белые. Но я и шлаком был доволен вполне и никогда не тосковал о живой зеленой поросли. Во всяком случае, шлак служил превосходным оружием. Большие черные куски шлака были очень удобны, чтобы играть в войну. Стоило только наготовить добрый запас снарядов и спрятаться за кирпичным столбом дома — и первая же курчавая черная голова, выглянувшая из-за столба соседнего дома, служила мишенью. Нужно было прицелиться как можно метче, чтоб сбить ее оттуда. Это было очень весело.

Но однажды ватага, к которой я принадлежал, оказалась в состоянии войны с белыми мальчиками, жившими за полотном, и тут только мне открылись все прискорбные недостатки шлакового ландшафта. Как всегда, мы открыли заградительный огонь, рассчитывая, что шлаковые снаряды немедленно обратят белых мальчишек в бегство. Но они в ответ энергично бомбардировали нас битыми бутылками. Мы удвоили усилия, но они прятались за деревьями, изгородями и холмиками газонов. У нас таких прикрытий не было, и мы отступили назад, к дому. Во время отступления разбитая бутылка из-под молока угодила мне в голову и оставила глубокий порез, из которого полилась кровь. Вид крови, текущей по моей щеке, внес полное разложение в наши ряды. Мои боевые товарищи разбежались по домам, а я остался стоять как вкопанный, один посреди двора. Сердобольная соседка увидела меня и потащила к доктору, который тут же наложил мне три шва.

Я сидел, пригорюнившись, на своем крыльце, грел рану рукой и ждал, когда вернется с работы мать. Я чувствовал себя жертвой великой несправедливости. В том, что мы кидались кусками шлака, ничего дурного не было. От куска шлака у противника, в худшем случае, мог остаться синяк. Но битые бутылки были опасным оружием: они могли порезать, окровавить, и ты был против них беспомощен.

Когда стемнело, вернулась мать, работавшая поденно у белых. Я выбежал ей навстречу. Я как-то всем нутром чувствовал, что она должна понять. Я ждал от нее совета, как мне быть в другой раз. Я уцепился за ее руку и, захлебываясь, выложил ей всю историю. Она осмотрела мою рану, потом дала мне шлепка.

— А почему ты не спрятался? — спросила она. — Почему ты вечно лезешь в драку?

Я был оскорблен и озадачен. Сквозь слезы я объявил ей, что мне некуда было спрятаться, потому что у нас нет ни изгороди, ни деревьев. Нет ничего такого, что могло бы служить прикрытием. А если спрятаться за кирпичным столбом, так оттуда неудобно метать снаряды. Но она схватила валявшуюся во дворе бочарную доску, втащила меня в дом, раздела донага и отдубасила так, что меня в жар бросило. Она била меня доской по мягкой части, а между ударами дарила меня жемчужинами житейской мудрости в духе Джима Кроу. Я никогда больше не должен кидаться кусками шлака. Я не должен никогда больше затевать никаких войн. Я никогда, никогда, ни при каких обстоятельствах не должен лезть в драку с белыми. А если меня треснули по голове бутылкой от молока, то так мне и надо. Разве я не знаю, что она с утра до вечера гнет спину в кухне у белых хозяев, чтобы заработать деньги на мое пропитание? Когда наконец я перестану быть непутевым мальчишкой? Только этого ей еще не хватало, о моих драках думать! В заключение она сказала, что я должен всю жизнь благодарить бога за то, что хоть остался жив.

Всю ночь я бредил и не мог уснуть. Стоило мне закрыть глаза, страшные белые рожи лезли с потолка и кривлялись передо мной.

С этого дня шлаковый дворик потерял для меня всю свою прелесть. Зеленые деревья, цветущие изгороди, подстриженные газоны приобрели новое значение, новый символический смысл.

Даже теперь, когда я думаю о белых людях, где-то в глубине моего сознания встают четкие, ясные очертания белых домиков, окруженных деревьями, изгородями, газонами. С годами они выросли в символ страха.

Прошло много времени, прежде чем мне опять пришлось близко столкнуться с белыми людьми. Мы переехали из Арканзаса в Миссисипи. На этот раз, к счастью, мы поселились не у железнодорожного полотна, и далеко от района, населенного белыми. Мы жили в самом центре местного Черного пояса. Там были черные церкви и черные проповедники; черные школы и черные учителя; черные лавки и черные продавцы. Все кругом было настолько сплошь черным, что долгое время белые люди существовали для меня только в далеких и смутных воспоминаниях. Но это не могло продолжаться вечно. Чем старше становишься, тем больше ешь. Тем дороже стоит твоя одежда. Как только я кончил школу, пришлось искать работу. Заработков матери уже не хватало на то, чтобы кормить и одевать меня.

Есть только одно место, где может найтись работа для мальчика-негра, не обученного никакому ремеслу. Это там, где дома и лица белые, где деревья, газоны и изгороди зеленые. Моя первая служба была в оптической мастерской в Джексоне, штат Миссисипи. Я пришел туда утром и долго стоял навытяжку перед хозяином, отвечая на все его вопросы короткими «да, сэр» и «нет, сэр». Я старался как можно отчетливее произносить слово «сэр», желая убедить его в том, что я вежлив, что я знаю, с кем говорю, и помню, что передо мной белый. Мне очень нужна была работа.

Он осматривал меня с ног до головы, как пуделя на собачьей выставке. Он расспрашивал меня подробно о моем прошлом учении, особенно интересуясь моими познаниями по математике. Он был, по-видимому, очень доволен, когда я сказал, что целых два года проходил алгебру.

— Скажи, мальчик, а ты хотел бы чему-нибудь поучиться? — спросил он меня.

— Очень бы хотел, — обрадованно сказал я. У меня были свои заветные мечты о том, чтобы «трудом выбиться в люди». Даже у негров бывают такие мечты.

— Ладно, — сказал он. — Иди за мной.

Я вошел вместе с ним в помещение мастерской.

— Пикс, — сказал он белому человеку лет тридцати пяти, — вот это Ричард. Он будет у нас работать.

Пикс посмотрел на меня и кивнул головой.

Потом меня подвели к белому пареньку лет семнадцати.

— Морри, вот это Ричард, он будет у нас работать.

— Ну, ты чего, — буркнул мне Морри.

— Я ничего, — ответил я.

Хозяин сказал, чтоб они помогали мне, показывали все, что нужно, давали мне работу и в свободное время учили меня ремеслу.

Жалованья мне положили пять долларов в неделю.

Я работал изо всех сил, стараясь угодить хозяину. Первый месяц все шло хорошо. И Пикс и Морри относились ко мне благосклонно. Не хватало только одного. И это одно все время не давало мне покоя. Я ничему не учился, и никто не изъявлял желания помочь мне. Я решил, что они просто забыли о том, что я должен познакомиться с техникой обтачивания линз, и однажды утром я попросил Морри дать мне первый урок. Он весь покраснел.

— Ты что это, черномазый, задаваться вздумал? — спросил он.

— Нет, я не вздумал задаваться, — сказал я.

— То-то же; я тебе не советую, для твоей же пользы.

Я был озадачен. Может быть, он просто не хочет мне помочь, думал я. Я пошел к Пиксу.

— Да ты что, спятил, черный ублюдок? — спросил меня Пикс, и его серые глаза сразу стали злыми.

Я робко напомнил ему, что хозяин пообещал дать мне возможность чему-нибудь научиться.

— Ты, видно, думаешь, что ты белый!

— Нет, сэр?

— А что-то похоже!

— Но, мистер Пикс, хозяин сказал…

Пикс потряс кулаком у самого моего носа.

— Тут работа только для белых людей, и ты не лезь, куда не просят.

С этого дня они оба переменились ко мне. Утром не здоровались со мной. Стоило мне чуть замешкаться с какой-нибудь работой, меня ругали черномазым лентяем, сукиным сыном.

Как-то мне пришло в голову, не рассказать ли обо всем этом хозяину. Но одна мысль о том, что со мной будет, если Пикс и Морри узнают о моем «фискальстве», отняла у меня охоту. Да и в конце концов хозяин ведь тоже белый. Что толку?

Развязка наступила в одно прекрасное летнее утро. Пикс подозвал меня к своему станку. Чтобы до него добраться, я должен был пролезть через узкий проход между двумя другими станками и стать спиной к стене.

— Да, сэр, — сказал я.

— Ричард, я хочу спросить тебя об одной вещи, — начал Пикс дружелюбным тоном, не поднимая глаз от работы.

— Да, сэр, — сказал я опять.

Подошел Морри и встал рядом, загородив узкий проход между станками. Он мрачно смотрел на меня, скрестив руки на груди.

Я переводил глаза с одного на другого, предчувствуя неладное.

— Да, сэр, — сказал я в третий раз.

Пикс поднял голову и заговорил, медленно и раздельно:

— Ричард, я слыхал от мистера Морри, что ты меня назвал Пикс.

Я оцепенел. У меня как будто что-то опустилось внутри. Я все понял.

Он говорил о том, что я будто бы забыл сказать «мистер Пикс». Я оглянулся на Морри. Он держал в руке стальной брусок. Я раскрыл рот, чтобы заговорить, чтобы протестовать, чтобы уверить Пикса, что я никогда не называл его просто Пикс, что мне даже в голову не приходило подобное, но тут Морри схватил меня за ворот и так тряхнул, что моя голова больно стукнулась о стену.