Читаем Неистовая Матильда: Любовница Наследника онлайн бесплатно

В 1969 году короткое время я работала в Иностранном отделе заводов Рено на юго-западе Парижа. Я собиралась переехать в Лондон, на Би-би-си и, ожидая бумаги, снимала у французской семьи комнату в 16-м районе, на улице Молитор. Рядом налево шла короткая улица Вилла Молитор.

— А здесь живет очень известная русская балерина, — сказала мне хозяйка однажды, когда мы вышли погулять. — Любовница последнего царя.

— Кто?

— Матильда Кшесинская. Кстати, вот и она…

Я увидела совсем старую женщину, которую мужчина вывез погулять в кресле. Это и была Кшесинская. Ей было 97 лет.

Тогда меня едва ли интересовала ее судьба, а через два года она скончалась. Лет десять назад, когда я вплотную стала заниматься ее историей, я очень пожалела, что тогда не познакомилась с ней.

Должна предупредить, что все лица, выведенные в книге, реальные. Боюсь назвать ее «романом» или «повестью», но это и не история балета, не история ведущей балерины ведущего царского театра. Это история жизни Матильды Кшесинской, которую любил Наследник российского престола. Как ни странно, но нет ее биографий, зато есть ее «автобиография», так называемые мемуары, которые Матильде помогли написать в последние годы ее жизни. Она продиктовала все, что хотела, и только то, что считала нужным. Многие факты долгой, исключительно впечатляющей жизни ее были до неузнаваемости искажены, а другие — весьма серьезные сведения — просто опущены. При работе над этой книгой мне пришлось прочитать десятки журналов, газет и мемуаров, как русских, дореволюционных и эмигрантских, так и западных; собирать по крупицам факты ее жизни, общаясь с выжившими Романовыми.

Имя ее единственного сына Владимира или Вовы, как она называла его дома, во французской и английской печати от полного имени «Владимир», длинного для западных читателей, было сокращено до «Влади», и иногда «Владичка».

Сан-Суси, Маринъи, Франция, 2003

Английская набережная, д. 18 Санкт-Петербург, Россия 8 апреля 1905 г.

Дорогая мама, уже неделя, как я живу в этом прекрасном городе. Мальчик, к которому я приставлена, изумительный ребенок. Ему почти три года. Его зовут Вова, но я видела французские и английские газеты, там он зовется Влади, сокращенно от Владимир. Он единственный ребенок очень особенной леди. Мадам Матильда Кшесинская — настоящая красавица и очень известная балерина Императорского театра. Она очень богатая. Люди сплетничают, что сам Царь был в нее влюблен. Она не замужем, но у нее есть друг, настоящий принц, который красив, как бог.

Санкт-Петербург — очень интересный город, основанный царем Петром Великим в 1703 году. А в 1710 году его семья посетила город, а спустя два года они поселились здесь, вот так он и стал столицей. Здесь семнадцать дворцов. Михайловский стал теперь музеем, и большинство картин русских художников, в нем выставленных, просто замечательные. В Петербурге живут около 2000 граждан Британской империи. Все знатные богатые семьи нанимают нянями и гувернантками девушек с Британских островов. Это сейчас в моде, и важно для образования. Хотя все богатые русские говорят по-французски, это их основной язык. Я уже начала немного изучать русский. По воскресеньям я хожу в Англиканскую церковь, есть тут одна. Так как моя леди богатая и знаменитая артистка, она меня послала уже в три театра, чтобы «развить мою культуру». Мариинский, где она выступает, оперный и балетный театр. Александринский показывает комедии и драмы, а Михайловский театр ставит, главным образом, французские пьесы и потому называется «французским театром». Единственное, на что я могу пожаловаться, это — климат, который ужасный, еще хуже, чем у нас в Эдинбурге — очень холодно, сыро и часто густой туман.

Любящая тебя твоя дочь Мэри

— Сколько еще осталось жить моему отцу? — спросил Наследник.

— Десять — пятнадцать минут, — ответил доктор Боткин.

Протоиерей Рождественский причастил умирающего Императора.

Высокий, хорошо сложенный молодой человек зарыдал, глядя на изуродованное бомбой террориста тело отца. Рядом стоял мальчик в синем матросском костюме. Около — его мать с коньками в руке. Император Александр II сделал последний вздох в 3 часа 35 минут пополудни.

Кабинет в стиле ампир скончавшегося государя был переполнен. В Николаевском зале Зимнего дворца — старшие и младшие великие князья и великие княгини, начальник полиции Санкт-Петербурга, военный губернатор, офицеры и слуги застыли в полном молчании. Только красивую молодую женщину, в безумном отчаянии, полуодетую, удерживали два лакея. Цепляясь за тело убитого Императора, она громко вопила:

— Саша! Саша!..

Внезапно в зал вбежал маленький мальчик в вельветовом костюмчике с криком:

— Папа! папа!

Ужасно было слышать эти крики. Дамы плакали. Затем женщину и мальчика слуги бережно увели.

— Какие-нибудь распоряжения, Ваше Величество? — спросил старый генерал, начальник охраны Его Величества.

Все присутствовавшие обернулись к новому Императору.

— Распоряжения? Да, есть… Начальник охраны Его Величества и начальник полиции Петербурга уволены…

Оба генерала молча направились к двери.

— Отныне, — продолжал новый Император, — армия обеспечит закон и порядок в этой стране. Через час я сделаю сообщение на срочном заседании в Аничковом. Это все. Дамы и господа, возвращайтесь к своим обязанностям. Благодарю вас…

Из зала вышли министры и старшие члены Семьи. Впереди шел Император Александр III.

— Ура! Ура! — кричала огромная толпа перед дворцом.

Гигант Император стоял молча, его светлая бородка развевалась на ледяном мартовском ветру столицы России. Около него стоял 12-летний Наследник. Широкой ладонью Александр гладил голову мальчика.

Спустя три недели новый Царь вызвал генерал— майора полиции Мравинского.

— Вышлите эту женщину немедленно.

— Кого, Ваше Величество?

— Долгорукую.

— Я осмелюсь сказать, Ваше Величество, что хотя брак был морганатическим, она была женой Вашего отца, есть трое детей. Будет очень неблагоприятная реакция в Европе.

— Меня не интересует Европа. Мы достаточно долго терпели здесь ее присутствие. Моя бедная мать страдала пятнадцать лет, до того как скончалась. Дай ей, что она захочет, купи ей виллу на юге Франции, где— нибудь в Ницце, предложи драгоценности, но она должна уехать со своими детьми. Я не хочу ее здесь видеть.

— Конечно, Ваше Величество. Желаете, чтобы я попросил барона Гинцбурга профинансировать эту операцию?

— Да. И скажи Горацию, чтобы все было сделано как можно скорее. Мы расплатимся. Мой отец оставил ей достаточно, более трех миллионов золотых рублей.

— А ее апартаменты во дворце? Что с ними делать, Ваше Величество?

— Это дело пусть решает граф Адлерберг. Дай комнаты горничным или детям. Мне все равно.

— Я хотел сказать по поводу этого террориста, Ваше Величество.

— Кто он?

— Игнатий Гриневицкий, инженер, 25 лет, член Народной воли, одна из главных групп нигилистов. Сын польского помещика. Отец — абсолютно лояльный гражданин Империи.

— Это теперь дело военного суда.

— Он мертв, Ваше Величество, умер в тюремной больнице, был разорван той же бомбой, которая убила Вашего отца. Двадцать человек тяжело ранены, двое уже умерли.

— Злодей умер? Я о нем плакать не буду. Эта организация… взять их всех и повесить.

— Граф Лорис-Меликов в курсе?

— Министр внутренних дел уволен. Пусть возвращается на Кавказ, там ему и место.

Да, что там пишут об отце газеты?

— Вот. Все готово для просмотра и секретарь ждет с газетами.

Вошел молодой человек.

— Прочитай мне, Горчаков.

«Россия в трауре! Не стало великого царя-освободителя. Адские силы совершили свое темное злодейское дело. Это из «Голоса», Ваше Величество. Погиб порфироносный страдалец! Государь России, стяжавший себе при жизни народное наименование «царя-освободителя», погиб насильственной смертью». Это из «Молвы».

Так, вот «Русские ведомости» пишут: Адский умысел совершил свое адское дело. Глава государства пал жертвой злодейской руки. Удар упал на Россию, начавшую после долгих лет томления освежаться…

— Это достаточно. Что у тебя там еще есть?

— Вот, Ваше Величество, из «Земства». «Страшная весть разнеслась по русской земле, распространяя ужас, разливая глубокую беспредельную скорбь во всех концах России. Император Александр Второй погиб от руки убийцы! Из «Руси»: Царь убит у себя в России, в своей столице, зверски, варварски, на глазах у всех… «Новое время», как всегда, самая лучшая наша газета, пишет: Во всех фанатиках, во всех этих поклонниках крови и ужасов есть что-то родственное, однородное. Перед нами фанатическая идея, ищущая выхода, но какой особенный страшный вид маньячества и притом заразительный». Очень неблагоприятная статья в «Таймс», Ваше Величество, вышла 14 марта.

Лицо Государя потемнело.

— Говори, говори, что там пишут эти иностранцы? Кратко только.

— Тут всякое понаписано про народ, который живет в неблагоприятных условиях. Я это пропущу, а вот тут… властелин 80 миллионов, среди которых миллион солдат, убит в своей столице, на Екатерининском канале, в день воскресного отдыха и вопреки беспримерным предосторожностям…

— Хватит. Беспримерные предосторожности… что они знают о царских беспримерных предосторожностях? Генерал-губернатор столицы должен был сам и всегда сопровождать Государя и не разрешать ему покидать карету в такой ситуации. Если бы «беспримерная предосторожность» соблюдалась, то мой отец сегодня был бы жив. Этот петрушка Дворжицкий, полицмейстер, по-моему, ему важнее было красоваться перед прохожими, чем заботиться о безопасности своего Императора… Что-нибудь еще?

— Тут наши агенты составили целый список горячих сочувствований этим чудовищам в Нью-Йорке, Чикаго, Лондоне и Париже.

— Положи мне список. Знаю только одно. Они сами в один прекрасный день наткнутся на этих бесов.

Гатчина. Четыре года спустя

— Ваше Величество, срочная депеша с русско-афганской границы, из крепости Кушка. — Юный князь Горчаков протянул Государю на серебряном подносе сложенную вдвое бумагу. — Генерал-лейтенант Комаров ждет Ваших инструкций.

Император развернул листок. Его большое тело слегка покачнулось в кресле, лицо потемнело от гнева.

— Выбросить их и проучить… пошли немедленно. — Когда за князем закрылась тяжелая дверь, Император повернул голову к Наследнику.

— Видишь, Ники, как ты должен действовать с этими мерзавцами.

— Да, папа, но мы рискуем дипломатическим инцидентом с Англией. Это ведь они стоят за всем этим?

— Молодец, Ники, ты начинаешь понимать, что происходит. Конечно, рискуем. Но мы должны быть тверды с теми, кто пытается влезть на территорию Империи.

В дверях снова появился Горчаков.

— Ваше Величество, министр иностранных дел…

— Проси.

Голос Николая Гирса дрожал:

— Ваше Величество, мы не можем это делать. Мы не можем пойти на вооруженный конфликт с британским флотом, который в пять раз больше нашего.

Государь повернулся всем телом к говорящему, взял тоненькую серебряную вилку с подноса, которой только что ел вишни, и пальцами согнул ее в дугу. Щеки Гирса стали лиловыми.

— Тебе уже 65, Гирс, пора уходить. Успокойся! — Государь повысил голос. Он был явно раздражен. — Мы рискуем войной? Конечно. Тем не менее я выступлю против этого коварного Альбиона. Горчаков! — Он повернул голову к юному князю, замершему в ожидании с растерянностью и смущением на лице.

— Добавь в телеграмму: преследовать и поймать этих английских советников…

Император выругался. Лицо Гирса исказилось.

— Вы знаете мое мнение по поводу этого. Я не могу позволить подобные провокации. Гирс, ты иди. Ты плохо выглядишь. Выпей большой стакан водки и ложись спать.

— Слушаюсь, Ваше Величество…

В сопровождении князя Горчакова Гирс скрылся за дверью.

— Ты, сын, прав, мы… посмотрим. Тебе уже пошел семнадцатый. Ты должен учиться на таких делах.

В 20 верстах от столицы, в Лигове, месте ничем не примечательном, стояла светлая приветливая дача. Хозяйку, бывшую танцовщицу Императорских театров, звали Юлия. Юлия вышла замуж за танцора по фамилии Ледэ, обрусевшего француза. После его смерти госпожа Ледэ вышла замуж вторично, тоже за танцора, на этот раз обрусевшего поляка Феликса Кшесинского. Оба мужа были католиками. От обоих браков было тринадцать детей. Самая младшая — Матильда, дома ее звали Мати, и она была всеобщей любимицей семьи.

Какой нарядный звук — шуршанье колес по мелкому гравию. Хотя уже наступил апрель, с Балтийского моря город продували пронзительные ледяные ветры, а каждое утро обволакивали туманы, не хуже лондонских. Элегантно одетый моложавый господин, дрожа от холода в легком шерстяном пальто, соскочил с дрожек перед тяжелой дверью здания. На стене была прибита медная табличка: Школа Императорских театров. Высокий, весь седой старик-швейцар в форме открыл дверь и получил двадцатикопеечную монету. Лицо его выразило благодарность.

— Маэстро, маэстро, входите… бррр, этот проклятый климат, на вас даже шляпы нет, не дай бог, застудитесь.

Он пропустил господина и снова вышел наружу. Ох уж эти иностранцы! Они не понимают, что Россия не Италия, что в апреле все еще холодно.

Маэстро Энрико Чекетти едва успел снять пальто, как в дверях кабинета показалась голова молодой женщины.

— Маэстро, не забудьте, директор вас ждет для обсуждения выпускного спектакля, ожидается Императорская семья.

— Помню, помню, синьорина, — пробормотал итальянец.

— Еще одно дело, синьор. Секретарша колебалась, как сказать дело. — Мати…

— Опять Мати?

— Исчезла с этим шотландцем Макферсоном.

— Найдите ее, — закричал Чекетти, — или я выброшу ее из моего класса. Она слишком молода, чтобы иметь дела с мужчинами. Сколько лет этому Макферсону?

— Сейчас двадцать, синьор.