Читаем Море, солнце и… онлайн бесплатно
Что обычно люди делают летом? Пьют много жидкости — читай пива, едят много мороженого, пялятся на полуобнаженных представителей противоположного пола. И, конечно, изнывают от жары. Это еще хорошо, что прогресс дал нам кондиционеры и морозильники, полные льда. Но ни холодный воздух, ни холодный коктейль не спасают надолго, ведь как ни крути, прохлада их искусственна. Есть только одно место с естественной прохладой, место, куда стремится всяк от мала до велика, о котором мы мечтаем душными ночами и на «головомойках» у босса. И думаем мы: «Вот брошу все и уеду на…»
Море! Какое счастье, что есть оно! И как счастливы те, для кого оно есть. Только здесь летом жизнь, в остальных местах — существование с мечтой о ней. Только здесь человек оживает, воскресая, как птица Феникс из полурасплавленного состояния. Только здесь он спокойно и величаво лежит на пляже, подставляя солнцу трудовую мозоль живота. Ведь всего два шага и весь его лишний вес — тьфу, и нет его. И плещется наш толстяк, и резвится безумным дельфином. Только здесь детишки не куксятся, не действуют на нервы родителям, а барахтаются себе по колено в прибое голышом. Барахтайтесь-барахтайтесь, милые! Когда еще придется поплавать в водоеме без ничего. А эти возгласы:
– Мидии, рапаны!
– Копченый катран!
— Пахлава, пахлава!
Они словно часть горячего воздуха, часть всего… этого… Такая же неотделимая, как шум ракушки, рокот прибоя, пронзительный писк чаек. В общем, суета, веселье, матрасы, шезлонги…
Эх, меня там нет!
«Нет, все-таки спать днем здесь — самоубийство», — Виктор, молодой человек лет 27–28 («Родители скрыли от меня точную дату рождения»), проснулся в тесной комнатенке с окнами во двор. Точнее, не с окнами, а проемами, затянутыми сеткой от комаров. Еще точнее, не проснулся, а обалдело щурит глаза, одной частью мозга еще следя за улетающим сновидением, другой пытаясь понять, что же его разбудило. А разбудил его дикий вопль, сравниться с которым мог бы, пожалуй, хохот гиены, нашедшей в ночи раненую добычу. Фу, как мрачно, не буду так. На самом деле у мальчика Гоши, сына семьи, проживающей в соседней точно такой же комнате, отобрал машинку мальчик Кирилл, ребенок семьи, проживающей в последней комнате этого чудного здания. Номера разные, жизненное пространство одно, как ни крути. Также, как и кухня, холодильник, душ и, пардон, М (Мадам)/Ж (Жентельмен). Коммуналка, но… в двух шагах от моря. И этим все сказано.
«Спать днем — самоубийство. Са-мо-убий-ство. А ночью — работа. Да-а. Хотя кому-то может показаться, что это способ приятно провести время. Что может быть лучше — бацай себе песни латино в окружении бухих грингос, которые еще и деньги отстегивают. Но никогда, слышите вы, никогда профессия тапера на Руси не была ни престижной, ни денежной. Да-с. Чего ж мне снилось? О-о! Какие-то стройные загорелые ноги, оч-чень влекуще. Правильно, что может сниться после недели воздержания…». Незаметно для себя, как все спящие днем, он встал слегка чумной, застелил постель линялым коричневым покрывалом, немного поработал суставами, попрыгал слегка и сдернул с окна другое линялое покрывало, висевшее там вместо шторы. В комнату сразу хлынуло разящее Светило, заполнив ее всю собой — великим. Горячий ветер принес солоноватый запах моря и многих людей, сходивших по-малому в одном месте сразу. Виктор вышел во двор к ревущему Гоше.
— Салют, Георгий. Че орем?
Гоша, успев уже схватиться врукопашную с Кириллом и проиграв, но еще не успев озадачить своим конфликтом родителей, продолжал безутешно стенать. Кирилл, что характерно, нагло играл здесь же отобранной машинкой. Не обращая никакого внимания на побежденную сторону.
— Мафынка-а-а! — показывая пальцем на Кирилла, вопил Гоша, второй рукой усиленно добывая слезы из глаз. Дополнения тут были излишни. Виктор, несильно дернув, отнял машинку у Кирилла. Причем недавний агрессор вдруг на себе ощутил всю горечь поражения и замигал глазами, скорчив рот подковой. Вот-вот…
— Ага, заори еще. Мать придет, всыпет сразу и за Гошку, и за то, что после обеда поспать не дал. Еще раз отберешь, получишь болючий щелбан. На, — он протянул машинку довольному Георгию.
Таким образом, были восстановлены тишина и статус кво еще до вмешательства родителей и соответственно более глобального развития конфликта, перехода на личности, разрыва дипломатических отношений… Да много чего могло еще быть.
Виктор наскоро умылся, и вот он уже идет в шортах и сланцах по плохо асфальтированной извилистой улочке вниз. Туда, откуда слышится шум прибоя, крики чаек и отдыхающих, терзаемых аттракционами.
«Так, первым делом — искупаться. Потом купить чебурек, отстояв километровую очередь — забытое совьетико. Еще бутылку пива. Что еще надо для счастья? Надо бы, правда, купить че-нибудь на обед-ужин, питаться в кафе ни здоровья, ни денег нет. Можно даже успеть сварить, если керогаз не займут. Какой-нибудь, блин, кашей для Гоши. А потом работа, растопыривай кошельки, грингос, маэстро в ударе. Это вам не попса, это фламенко. От Сантьяго Бриса. Придумал же я себе фамилию… Да, вина жрать надо меньше. Вкусно, конечно, но ведь и здесь химия. „Новый урожай“. Он еще на лозах висит, новый их урожай, а вину играть надо месяц…».
Солнце продолжало запекать на медленном огне селение и жителей, а Виктор, еще раз повернув вместе с улочкой, увидел его. Море. Преодолев в первый день ощущение огромного бассейна с соленой водой и того, что все вокруг кажется декорациями — и горы, и Крепость, и само небо, на второй и третий день воспринимаешь море как должное. Да, так и должно быть. Я здесь и море здесь. И только в самом уголке сознания в каждом из нас, да, я уверен, в каждом прячется детская радость обладания липким сахарным леденцом, который никому не отнять. Море! У меня есть Море!
Немой восторг.
Но восторг, и немой в том числе, не мешает действовать. Сбросить сланцы и шорты — дело секунд, пробежать по горячей полосе пляжа, забежать по пояс хотя бы и ныр-рну-уть… Ныр-нуть. И никакой усталости, никакого недосыпа, что вы! Вынырнуть и на спине подальше, подальше от этих водных мотоциклов, моторок с прицепленными на тросе орудиями инквизиции, за буйки к манящей и невидимой в мерцании линии горизонта. А-х-ха-ха… Все ерунда, все. И ночная жизнь, и ноющие пальцы, и неизбежное пьянство — все. Не это главное. Вот море — это не ерунда.
Однако, как ни хорошо на поверхности, но нас зовет подводный мир. Когда ныряешь без маски, море — как огромная линза. Приближает предметы и искажает их. Вот, к примеру, пустые раковины мидий, лежащие на дне. Как звезды величиной с кулак, и, кажется, руку протяни — достанешь, а не тут-то было, сначала донырни, потом окажется, что она с рубль, а не с кулак. Или вот эти загорелые ноги. Кажется, их хозяйка сейчас по голове тебе проплывет, в панике всплываешь, а до нее еще грести и грести. Ничего ноги, кстати.
Хорошо, наверное, быть японцем-ныряльщиком. То ли у Кусто, то ли еще где-то показывали, толстые такие японцы, ловцы жемчуга, ныряли на глубину до тридцати метров. Без всего — без акваланга, без костюма. Наоравшись, правда, предварительно, чтобы легкие разработать. Мы, конечно, не в Японии, нам и на три метра — достижение. Хорошо, наверное, собирать эти мидии. Как говорится, уж плавки полные, а жемчуга все нет. И, выходя на берег, хотя и без жемчуга, Виктор чувствовал себя бесстрашным ныряльщиком. Как те японцы — героическим, но и безумным в то же время.
— Пф-ф! — какая-то девчонка в шезлонге прыснула со смеху, отводя взгляд от его плавок. Девчонка смуглая и черноглазая. Не обращая внимания, ну почти не обращая внимания на этот взгляд, герой-ныряльщик упал на покрывало возле своих шорт. Да-да, все то же линялое покрывало-штора, оно же пляжное полотенце. Выгреб ракушки из плавок. Мелочь пузатая были они при жизни, зато как их тут было много. А сейчас где, уплыли в теплые края? Эх, хорошо-то как! Купить мидий-рапанов, что ли, на старости лет? Для мужской силы полезно, говорят. Как там у классика: «Сейчас бы с красивой солдаткой завесть хорошо роман…» С солдаткой, допустим, ни к чему…
Виктор оглядел пляж вокруг. Пляж — как пляж. Люди всех цветов, комплекций и степеней раздетости. Есть в очках, шляпах, под зонтами, еще и в глухо закрытом купальнике. А есть… И почему на пляже обнажают, как правило, некрасивую грудь? V.I.P.еров не видно, они обычно так и парятся в своих килограммах золота, бедные.
Есть охота.
Охота есть.
«Мидии, рапаны!»
«Пиво-рыба!»
«Сочная-молочная кукуруза!»
На любой вкус, прямо. Это для ленивых, мы поднимемся на набережную, пара метров, а уже дешевле.
— Девушка, мидии, пожалуйста. Сколько?
— Пять гривен.
— Ага, две, — Виктор протянул развернутую «десятку» и тут же жадно впился зубами в мясо моллюска. Вкусно, аж жуть.
Вниз, вниз к морю. Скорее, скорее нырнуть. Вм-м, блаженство. Где они, интересно, ловят этих мидий? Я бы и сам наловил, бесплатно, не в лом.
И не хочется уходить, но надо, надо. Так много еще нужно успеть до работы. Во-первых, съесть чебурек. Ну конечно, очередь, как в мавзолей. Виктор пристроился в хвосте и предался меланхоличным размышлениям. Большинство людей, стоя в очередях, которых, правда, почти не осталось сегодня, предаются размышлениям. И большинство этих размышлений — меланхоличные. Да, здесь самые вкусные чебуреки за одну гривну — шесть рублей, и за ними стоит постоять. Люди, кстати, здесь уже более одеты по сравнению с пляжем, хоть и ненамного. Такими они и останутся на протяжении всего своего пути по городу. Сначала это немного шокировало. Ну сами посудите, центр города, улица, как водится, им. Ленина, а на некоторых дамах вся одежда состоит из двух полосок и на нижнюю наброшено подобие рыбацкой сети. Позолоченной, правда. Недалеко ушли и представители сильного пола. Самые яркие типажи — из тех, что хватило бы небольшому людоедскому племени на месяц пропитания — обходятся здесь в лучшем случае шортами и расшитыми круглыми шапочками типа «зэчка», они в этом сезоне особенно модны. И это никого не смущает. Местные нравы очень легкомысленны.
Кстати, вот живой пример — честное семейство Кравченко при всем параде. Папа, мама и Гоша. Папа — «зэчка», шорты, очки, цепь; мама — купальник, очки, парео на бедрах, правда не в сетку, а сплошное; Гоша — трусы, сандалии, панама. Помахать им по-соседски, Гошке подмигнуть. Ишь ты, машину-то к сердцу прижал, не оставляет дома, не ровен час опять уведут. Вон, кстати, чуть отстав от них, топает его вечный оппонент и товарищ по играм Кирилл. С мамой, естественно. Папа, скорее всего, дома «отсыхает» в обнимку с бутылкой пива «Крым» и вселенской тоской в голове. От которой пиво «Крым» если и спасет, то от силы на час. А не надо было столько местного вина вчера вливать! Ф-фу, какой чад из этой чебуречной! Как они там не поугарают, бедные. По секрету скажем, что сам Виктор в первые дни, поддавшись обаянию местного алкоголя, тоже перелетал планку пару раз. Один раз, стыдно сказать, вышибала Петя из бара, где работал Виктор, унес его под утро домой как куль с картошкой — на плече. Благо живет этот «терминатор» рядом — через улицу. Забавно просыпаться под покрывалом с гитарой в обнимку и в кедах. Гитару он мертво обнял еще в баре, а почему в тот роковой вечер надел кеды — запамятовал. Тьфу, какая гадость, какая гадость… Так что папе Кирилла можно только посочувствовать. Маме, впрочем, тоже. Привет, привет! Главное, как говорил тов. Жеглов, улыбаться людям, они это любят. Эй, Кирилл, э-эй, ну улыбнись дяде Вите! Ишь, надулся, обиделся за машину Гошкину. Ла-адно, дуйся-дуйся. Вот так, встав в центре кипарисовой аллеи, можно встретить всех знакомых и массу незнакомых людей. Да и как иначе, центральный, можно сказать, городской бульвар. И чего здесь только нет. И кого.
Разглядывая прохожих и оценивая по степени загара, кто как давно приехал — все от вынужденного безделья, — герой наш невольно загляделся на стройную девочку/девушку. Да-а! Здравствуй, как говорится, старость! Не могу отличить пятнадцати- от двадцатилетних. Вот сколько ей, скажите на милость? Какие красивые встречаются девочки-аборигенки: тоненькие, смуглые, кожа гладкая, глаза быстрые, жгучие… Незаметно он достоялся до заветного окна, оттуда пыхнуло жаром и черноволосая черноглазая очень усталая женщина, почти без косметики на лице, спросила: «Вам?»
— Два с мясом (чебуреки бывают еще и с сыром), с собой, — сказал и подумал: «А хотел ведь один, да пока достоишься… Да, какие красивые бывают девчонки. И куда потом что девается?»
Девчонка, между тем, будто что-то искала. Что-то или кого-то, обводя взглядом всех идущих навстречу людей и стараясь обогнать попутный людской поток. Вдруг, чуть-чуть не дойдя до очереди в чебуречную, от которой только отходил наш герой, она вспыхнула, отвернулась к ближайшему лотку с деревянными поделками и с детской категоричностью ткнула пальцем в первые попавшиеся бусы: «Эти сколько?»
«А ведь нашла, кого искала», — любуясь ею украдкой и уписывая чебурек, подумал Виктор. Вон как покраснела, сквозь смуглоту видать. Он с любопытством огляделся, тоже украдкой. Никого вокруг, кто мог бы вызвать такое смущение, ни стайки таких же девчонок, ни подростков близких по возрасту. Да никто и не замечает ее. Люди текут двумя встречными потоками — к морю и от моря. Пошел и он вместе с тем потоком, что от моря, блаженно щурясь на солнце.
Вечер упал на город, как темное покрывало на клетку попугая, накрыв сразу и полностью все селение. С той лишь разницей, что попугай при этом замолкает, город же в темноте загомонил еще сильнее. Танцевальная музыка, с преобладанием низких частот. Тут и там караоке: «…а-Владимирский централ (ветер северный)! а-Этапом из Твери…»
На набережной — шум невидимого моря, восторженные крики купающихся голыми в темноте. Дерево — сандаловое и можжевеловое — в прохладном вечернем воздухе пахнет иначе, чем на жаре, но остро по-своему. А ракушки у лоточников в свете ламп… Нет, это какое-то безумие!
