Читаем Искушение астрологией, или предсказание как искусство онлайн бесплатно

1. Аспекты — От лат. aspectus — «взгляд». В астрологии — дуга определенной величины, соединяющая две планеты, откладываемая по эклиптике и измеряемая в градусах.

2. Секстиль — Угол в 60° (то есть 1/6 зодиакального круга) между планетами или домами гороскопа.

3. Трин — Угол в 120° (то есть 1/3 зодиакального круга) между планетами или домами гороскопа.

Астрология — это лженаука. Таков суровый и неоспоримый вердикт, вынесенный современными учеными Америки и Европы. Никто из серьезных специалистов не принимает астрологию всерьез. Но вот насколько она ложнаяи наукали вообще — это другой вопрос.

Первыми астрологами были вавилонские судебные чиновники или книжники. И кое-что в их записях весьма напоминает современный мир, словно увиденный сквозь марево пустыни. Есть причины и их следствия. Все происходит по одной и той же схеме. И ночное небо — огромное окно в будущее.

Но есть в вавилонских рунах или руинах и иная нота. Звездное небо — еще и место, где боги открывают свою волю. Тень на Луне, затмение или планета, внезапно меняющая направление движения, — они не столько причины, гонящиеся за своими следствиями, сколько знаки, надписи, сделанные с помощью универсального кода. Мир материальных предметов существует только для выражения этой вечной драмы. Безграничный театр, в котором желание и разум порождают изменения.

Вы видите, что это сущностное различие наметилось с самого начала. Итак, что такое звезды? Причины илизнаки?

Но если звезды — причины деяний человеческих, как же они воздействуют на людей через просторы космоса? А если они знаки, открывающие будущее, как же тогда разум влияет на нашу жизнь?

Вопросам нет конца. Настоящая мука.

Естественные науки победили время. Они приподняли завесу будущего. И освоили, хотя и не объяснили, действие на расстоянии. Но их победа оказалась в невероятно узком масштабе, она действительна, только когда исследуются материальные предметы в непрерывном движении.

В повседневной жизни мы сталкиваемся с тем миром, с которым человечество сталкивалось всегда, — с миром, близким по духу астрологам. Мы планируем, замышляем, намечаем и вряд ли можем описать и уж тем паче объяснить, как наша воля определяет ход событий. Наверное, в этом нет ничего божественного, но загадка-то та же.

Пелена, за которой мы прячемся и которая скрывает будущее от наших взоров, остается на своем всегдашнем месте, разрываемая на куски науками и нашими желаниями.

Астрологи говорили с человечеством на протяжении четырех тысяч лет. Некоторые были шарлатанами, другие — людьми величайшего ума и прозорливости. Теперь все они — в бесконечных хранилищах нашей памяти, но вопросы, которые они задавали себе, и их высокие порывы навсегда остались с нами.

Гостиница «Пьяцца Армерина» была темной и мрачной — вполне в сицилийском стиле. Ужин подавали владелец и его жена, оба древние старики с морщинистыми лицами. Он готовил, она разносила. Говорили они лишь на одном языке — местном диалекте, в котором отголосков итальянского не больше, чем арабского.

Я провел тот вечер за чтением римского астролога Юлия Фирмика Матерна в гостиничной библиотеке, диваны которой источали глубокий аромат камфары. Учебник Матерна Mathesos [2], помимо прочего, стал выражением стоицизма в философии и язычества в жизни. По образованию Матерн был юристом и, по некоторым сведениям, служил сенатором в Риме. Свои астрологические труды он написал, удалившись от дел на Сицилию. Его тексты выражают взвешенные суждения зрелого человека, проницательного и знающего мир, знакомого с тем, что сицилийцы называют sistema del potere, системой власти.

Как многие юристы, он был убежден в том, что образование позволяет заглянуть в корень любой проблемы. Древние астрологи утверждали, что открыли карту рождения самой Вселенной — thema mundi [3]. Матерн же, размышляя о том, был ли у Вселенной день рождения, к сожалению, приходит к глубокому заключению, что «у Вселенной не было точного дня начала» [1]. В свойственной юристам манере римлянин выходит из образа и ехидно добавляет, что, как это ни грустно, но существует горькая истина: «Разум человеческий не в силах осмыслить или объяснить происхождение Вселенной».

Однако, каковы бы ни были варианты ее происхождения, деяния человеческие, замечает Матерн, «вызываются движением планет и [их] различным положением».

И дальше добавляет три резких и страшных слова: «Судьба разрушает нас» [2].

При помощи ноутбука, этой странной штуки, соединяющей меня с современным миром, и Интернета (связь с которым по телефонной линии мне удалось установить в Палермо) я получил доступ к американскому сайту, где каждый может узнать свой гороскоп. Мне казалось, что Солнце, Сатурн и Меркурий у меня в седьмом доме.

Гороскоп автора показывает, что его судьба — писать малопонятные книги

Такое расположение, говорил Матерн, «дает каменщиков, кладбищенских сторожей, организаторов похорон или стражей могил» [3].

Часы на угловой церкви площади Армерина пробили полночь.

«Кладбищенский сторож»? Но потом я присмотрелся к гороскопу и заметил, что Сатурн-то не совсем в седьмом доме.

Меркурий с Солнцем точно были в нем. А вот Сатурн где-то еще. Такое расположение, сообщил мне Матерн, «дает писателей, с большим знанием литературы» [4]. Я почувствовал себя реабилитированным.

Но следом он добавил, что «Сатурн в аспекте такой комбинации планет порождает зло, дурные характеры и авторов малопонятных книг».

Неужели у меня Сатурн в аспекте с Меркурием и Солнцем?

О да, так и есть. Теперь я и сам это понимаю.

Я, как и всякий человек, мечтал заглянуть в будущее. Но поскольку будущее неопределенно и непостижимо, сойдет и прошлое. В моих путешествиях во времени книги открывают больше, чем звезды. Тем утром я тащился по берегу Сены, направляясь в Biblioth`eque Nationale de France,огромную государственную библиотеку Франции. Она похожа на вавилонский зиккурат: четыре башни из стекла и стали, мрачно возвышающиеся над цоколем, занимают по площади почти целый городской квартал. Подняться к входу можно по широким, но очень крутым ступеням из полированного дерева. И никаких перил или поручней. В сырую погоду восхождение проблематично. Пожилые исследователи очень часто поскальзываются и падают. Эта библиотека, с одной стороны, памятник неудачному замыслу и топорной архитектуре, а с другой — звено в нерушимой цепи библиотек, которая тянется из Древнего мира в XXI столетие. Здесь собраны настоящие сокровища, составляющие гордость Франции.

Но гордость гордостью, а меня подкосила простуда. Такое уж выдалось время года. Весь Париж шмыгал носом. В холодном метро было полно сипло кашляющих людей, раздраженных и недовольных всем на свете. А в библиотеке меня ждали, по крайней мере, тепло, уют и мягкий свет, заливавший читальные залы и длинные гулкие коридоры. В отделе редких книг и рукописей очереди не обнаружилось. Столы в центре были свободны, и компьютеры, которые выстроились в ряд, словно присевшие в ожидании пингвины, глядели на мир темными экранами мониторов.

Библиотекарша, высокая, элегантная дама, прекрасно разбиралась в собрании рукописей, но, подобно всем работникам Biblioth`eque, воспринимала посетителей как источник значительных неудобств. Я робко испросил позволения взглянуть на экземпляр «Клинописных надписей Западной Азии» генерал-майора сэра Генри Кресвика Роулинсона. Роулинсон был одним из величайших военных исследователей XIX века. Утонченный ум и любознательность увлекли генерала в путешествие по всему Ближнему Востоку. Меня интересовал третий том его четырехтомной работы «Избранные надписи Ассирии. Тематика: разное» [5]. Этот фолиант и есть тот самый ключик к древней астрологии. Он отмечает место, откуда разбегались дорожки к новому. Библиотекарша застыла в нерешительности — для того чтобы просто взглянуть на эту книгу, требуется особое разрешение.

Я протянул ей такое разрешение с печатью, которым меня снабдил старший библиотекарь. К этой бумажке я присовокупил свой carte de s`ejour [4], свидетельство о рождении и последний телефонный счет. Библиотекарша изучила документы чрезвычайно внимательно. Все было в порядке. Она заполнила желтый бланк специального запроса и передала его своему помощнику, юноше с красными глазами и сопливым носом. Тот скрепил бланк подписью, моментально исчез за полками запретной территории и через пять минут вынырнул с томом Роулинсона под мышкой. С величайшей бережностью он положил книгу на стойку. Прикасаться к ней я не имел права. Только библиотекари могли открывать фолиант и перелистывать страницы.

И я понимал их. Книга оказалась здоровенной и внушительной: где-то метр высотой и полметра шириной. Бумага толстая и посеревшая от старости. Это — первая публикация документов, возраст которых перевалил за две с половиной тысячи лет. Оригиналы, высеченные из камня, в прекрасном состоянии хранятся в Британском музее. И наверняка безболезненно протянут еще веков десять. А вот книга с их копиями буквально при смерти. Переплет потрескался, страницы порвались, и почти на каждой подтеки, а на обложке — бесформенные серые пятна. Мне сообщили, что сразу после встречи со мной фолиант отправят в отдел консервации и хранения для особой обработки. «Поздновато спохватились», — подумалось мне.

Я попросил библиотекаршу открыть книгу. Она убрала волосы за уши, натянула розовые хирургические перчатки и стала медленно переворачивать страницы. Я был заворожен, впрочем, как и она сама. Каждая страница разделена на четверти, а эти четверти заполнены сделанными от руки клинописными надписями, волнующими и непонятными одновременно. Уродливые значки напоминают флажки на тонких древках, но при этом настолько притягательны, что от них не отвести глаз. В их форме есть что-то пленительное. В начале книги идет оглавление, растянувшееся на четыре огромные страницы. Названия документов даны по-английски. Дощечка III содержит «Фрагменты надписи о жертвоприношении по обету». Дощечка XLVII более приземленная. На ней изображены «Десять ссудных таблиц». В Древнем мире жизнь шла своим чередом, как и нынче. Ссуды следовало записывать, а долги возвращать. А вот дощечка XLIX намекает на серьезную семейную драму. Это договор о продаже. Набу-Рикту-Азар с сыновьями продал свою дочь, Билат-Хазин, женщине по имени Никте-Сар для еесына и его жены. И всего за шестнадцать сикелей серебра.

Дощечки LI–LXIV особенно интересны для астрологов. Эти дощечки, сдержанно пишет Роулинсон, заключают «величайшую работу халдеев по астрологии». Всего в данном разделе семьдесят табличек, все вместе называемые «Энума Ану Энлиль». Именно в них впервые цветы астрологии открылись ночной прохладе.

В оригиналах я не мог разобрать ни слова. Просто хотел вдохнуть дух столетий. Наконец я насмотрелся. Библиотекарша очень осторожно закрыла заплесневевший том и попросила меня расписаться на бланке запроса, указав нужную графу. Мне показалось, ей было жаль отпускать меня. Мы вместе пережили какое-то таинство.

Несколько недель спустя я принялся изучать перевод «Энумы» на английский [6]. Меня интересовали астрологические знамения, предостережения и предвестия. Одно предсказание особенно привлекло мое внимание.

Все абсолютно ясно. На улице стоял жестокий холод, и весь Париж непрерывно кашлял и сморкался. Вот тебе и Звезда Достоинства, и Визирь Тиспака.

Дело происходит за семь веков до Рождества Христова. Ассирийцы — хозяева «благодатного полумесяца» [5]. В их руках заполненные доверху амбары с зерном и согретые солнцем, омываемые рекой поля. Воды текут по воле правителей. Божества правят небесами. Царь, великий Ашшурбанипал, тяжело движется к своему привычному месту в центре мира. Он потомок царей и сам царь, монаршая династия — его династия — царствует долгие годы, пока не достигает величия Саргона II. У Ашшурбанипала кудрявая иссиня-черная борода. В его черных глазах часто мелькает беспокойство. Боец по натуре, он провел много лет в жестоких военных кампаниях, завоевывая и подчиняя народы, выступая порой и против собственных братьев, возмущавшихся его высоким положением и опасавшихся его могущества. Но Ашшурбанипал — не только воин, но и просвещенный правитель, тянущийся к знаниям и мудрости. Он блестящий математик, легко управляющийся с разными формулами; астролог, в молодости учившийся у знаменитых астрологов; лингвист, гордящийся тем, что говорит не только по-ассирийски, но и по-аккадски. Единственный из всех царей своей династии он умеет читать тексты на древнем языке учености, шумерском. Ашшурбанипал несет бремя веков на своих монарших плечах. В те времена на Ближнем Востоке была распространена грамотность. Свидетельства этого встречались повсюду. В каждом государстве были писцы. Они веками напролет царапали что-то на сырой глине. Мир переполняло то, что было сказано, а потом записано.

Несмотря на все свои знания, Ашшурбанипал был человеком величайшей меланхолии, мучимым вечными загадками бытия и бессмысленностью человеческой жизни. Подобно шекспировскому Ричарду II, он имел привычку сиживать на земле и рассказывать печальные истории о судьбе царей [7]. «Царю, нашему Господину, от твоего слуги Баласи, — написал какой-то астролог. — Да здравствует Царь, наш Господин!» А дальше — разоблачающий вопрос: «Разве одного дня Царю не достаточно, чтобы предаваться хандре и отказываться от еды?»