Читаем Российское мусульманство онлайн бесплатно

В наших руках – манифест обновляющегося ислама. Он написан в солидном академическом стиле, но содержит яркие цели, вызовы и парадоксы, свойственные жанру.

Автор многократно взывает к «мечте» яркого российского мусульманского мыслителя Исмаила Гаспринского, о которой я считаю важным еще раз напомнить. Это надежда на то, что однажды российские мусульмане возглавят интеллектуальное движение и культуру всего мусульманского мира.

Сегодня для этого есть основания и условия. Отечественное мусульманское богословие выходит из тени, созданной не только и не столько советской властью, сколько традиционно снисходительным отношением духовных лидеров ислама Ближнего и Среднего Востока к мусульманским «окраинам». Однако мир ислама изменился, деятельность и творчество мусульманской общины России ему сейчас хорошо известны и вызывают общее уважение и интерес.

Дамир Мухетдинов продолжает традицию отечественного мусульманского обновленчества-джадидизма – параллели и альтернативы модному сегодня «европейскому исламу». Собственно говоря, нам предлагается «рецепт» активизации влияния российского мусульманства на базовое состояние российского общества. Более того, в этом влиянии видится способ избавиться от многих бед и опасностей сегодняшней жизни – от демографических до морально-этических. Программа эта хорошо продумана, проработана и многократно проговорена. Достоинство ее в том, что, несмотря на острую актуальность, она тесно связана с традициями мусульманского обновленчества в России и в мире, которые автором тщательно изучены академически в специальных работах.

Важной основой программы является научно-публицистический анализ места мусульман в истории России. Он основан, конечно же, на мусульманской «оптике», своеобразно вписывающей мусульман в контекст России – и наоборот. Некоторые повороты оценок парадоксальны и полемичны; они должны послужить историческим оправданием предлагаемого автором активного поиска «субъектности» мусульман в политико-историческом поле страны. Другой основой для объединения истории является обзор образа ислама в русской общественной мысли и литературе. Чаадаев, Толстой, Федоров с одной стороны, Пушкин и Бунин – с другой. Вместе сливаются: покровительственное незнание основ мусульманской культуры и, одновременно, – романтическая ею увлеченность, которая и должна стать основой взаимопонимания.

Наконец, автор-реформатор умело вносит в ряд инструментов построения будущего единства такое многополюсное явление, как отечественное востоковедение. Он справедливо полагает, что именно учет и знание достижений исламоведения позволит компенсировать общественное незнание ислама, с одной стороны, и ограниченность и изолированность мусульманского взгляда на мир – с другой. Все это и создает новый «русский рецепт» взаимодействия элементов единой российской общественно-этической традиции, в которой исламская община играет возрастающую роль, способную стать полезной и благотворной при наличии желания и умения модифицировать общественную мысль в соответствии с гуманными потребностями времени и будущего.

На наш суд представлена новая экспериментальная программа обновления ислама, призванная служить на пользу всех важных элементов российского общества. Мы никогда не должны забывать, что этих составных элементов много и в их согласии – наше благо, а в разногласии – погибель.

Михаил Пиотровский,

директор Государственного Эрмитажа,

декан Восточного факультета СПбГУ,

академик РАН и РАХ

В одной из немногих статей, посвященных осмыслению феномена российского мусульманства, наш выдающийся мыслитель Исмаил-бей Гаспринский отметил, что мусульманское население чувствует лишь внешнюю, формальную связь с Российской империей. Эта связь ограничивается обязанностями, повинностями и самоотверженным служением. Но этого мало. По мнению Гаспринского, желательно, чтобы «эта еще внешняя, официальная связь приобретала все более и более нравственный характер; чтобы она неустанно укреплялась и оживлялась сознанием не только ее политической необходимости, но и сознанием ее внутреннего исторического значения и полезности; желательно, чтобы русское мусульманство прониклось убеждением в том, что Провидение, соединив его судьбы с судьбами великой России, открыло пред ним удобные пути к цивилизации, образованности и прогрессу». Эти мысли сформулированы в 1881 году. Гаспринский, будучи прогрессистом и сторонником просвещения, надеялся, что русский народ поможет мусульманским народам получить образование по новоевропейскому типу, «просветиться». Сейчас данная идея уже не так актуальна. Однако Гаспринскому удалось узреть более важную проблему: почему Провидение соединило судьбы российских мусульман с судьбами великой России? К какой этноконфессиональной специфике привело соединение этих судеб? И что имеется у российских мусульман, чего нет у других мусульман?

Я полагаю, что пришло время всерьез поставить вопрос о том, чем является само российское мусульманство. Нужно попытаться понять, что это за этноконфессиональная общность. Чем она может быть интересна другим мусульманам? В чем ее специфика? Что она может дать миру? Какое место она занимает в российской общественной жизни и политике? Как сохранить традицию и преемственность? Какие угрозы стоят перед ней? Наконец, насколько она актуальна для перспектив мусульманства в целом и для будущего нашей Родины – Российской Федерации. В данной работе я попытаюсь дать свои ответы на поставленные вопросы.

Необходимо отметить, что последние этапы подготовки рукописи к печати хронологически совпали с широким общественным обсуждением предложенных конституционных поправок[2], а также со всемирной пандемией коронавируса (COVID-19). Сегодня, более чем когда-либо, мы не знаем, каким мир будет завтра, а потому наше планирование не может сводиться к формату обычного (пусть и сколь угодно сложного) плана. От всех нас требуется элемент «творческой неприспособленности»: переход к рискованному мышлению, отказ от заезженных старых подходов и чрезмерно жестких схем. От «творческой неприспособленности» зависит наше приспособление к непрерывно изменяющимся обстоятельствам современной цивилизации:

«Нет смысла подробно описывать эту прогрессирующую и все более точную фиксацию сроков в будущем, характерную для современного планирования. Достаточно добавить, что календарные планы в нашей динамической цивилизационной эволюции, разумеется, имеют значение только при граничных условиях, которые, в свою очередь, могут контролироваться в рамках технического планирования лишь в очень узких границах. Это означает, что в зависимости от комплексности наших цивилизационных жизненных условий, с одной стороны, и в зависимости от их эволюционной динамики – с другой, наши планы, смысл которых состоит в фиксации темпоральных последовательностей действий, также подвержены старению. Быстрее, чем множество планов, которые прекрасно были составлены и оказались реализуемыми, растет множество неудавшихся планов. Инвестиции в хозяйственном или ином использовании инновационных, технических или иных идей через все более короткие сроки оказываются бесполезными инвестициями на фоне более совершенных инноваций. Число остатков неудавшихся инвестиций возрастает. «“Спутник TV SAT устарел еще до старта” – вот характерная шапка на газетной полосе, и только из-за его впечатляющих финансовых и технических масштабов этот случай обязательно попадает на ленты новостей»[3].

Культурное время ускоряется, рамки социальной памяти постоянно трансформируются. 10 июля 2020 г. Госсовет Турецкой Республики отменил решение Кемаля Ататюрка о придании Айя-Софии статуса музея (1934 г.) и о возвращении ей статуса мечети, каковой она и была с 1453 по 1935 год[4]. По всему западному миру, прежде всего в США, проходили массовые протесты против полицейского произвола, спровоцированные «очередным»[5]убийством афроамериканца. Сносились памятники бывшим рабовладельцам и колонизаторам. Распространение смертоносной болезни и тектонические сдвиги в политико-правовом укладе нашей Родины также грозят стереть многие казавшиеся незыблемыми культурные, социальные и политические различия. Изменяя привычные траектории воображения, все эти события глобального мира изменяют очертания и современных «воображаемых сообществ» (в том смысле, который придает данному понятию Б. Андерсон, а не в значении их «нереальности»). В условиях постоянной изменчивости и крайней нестабильности мировой системы любой проект «культурной идентичности» должен быть не просто программой продвижения некой якобы самоочевидной культуры меньшинства в окружающей его доминирующей культуре, но и самоопределением этого меньшинства в отношении самого концепта «культура», предполагающим пересмотр господствующего в регионе «культурного канона».

Подобное самоопределение обязано учитывать всю «пластичность возможностей» открывающейся ситуации – иначе говоря, быть актом политики, а не полиции, выражаясь словами французского философа Ж. Рансьера. Политический акт (в том числе в пространстве мышления), в отличие от акта полицейского, разделяет (составляет) общность не через негласный консенсус «молчаливого большинства», основанный на признании готовых идентичностей (признании, нередко обходящемся без внимания к стремлениям, чувствам и интересам самих объектов идентификации), а через субъективацию, происходящую поверх навязанных идентичностей. Очевидно, что культурная идентичность по-настоящему актуальна, т. е. несет в своем появлении некоторую действенность, лишь тогда, когда она характеризуется реальным становлением субъектности, сопряженной с волей и ответственностью. Идентичность, выражаясь несколько парадоксально, призвана быть чем-то большим, нежели монолитной и законченной «идентичностью»: самотождественностью, скрепленной пристрастным «взглядом со стороны». Набор подвижных многоуровневых «идентичностных паттернов»[6], отличающих любую идентичность, фактически не образует закрытого списка «объективных свойств» – так было всегда, но сегодня, когда опыт «нецельности», неоднородности столь нескрываемо остр, это стало понятнее, чем когда-либо.

Данный «набор» – еще и «открытое произведение», написанное словами свободы, последнее слово о которой не было и никогда не будет сказано. Такие слова – это, помимо прочего, поступки, ментальности, модели поведения, образы действия, установки, результаты самоидентификации, линии ускользания от контроля, продукты интерпретации реальности и воображения самих политических субъектов. Говоря о российском мусульманстве как о политическом субъекте, определенном конкретной культурной идентичностью, но не ограниченном ею, я призываю не замыкать мусульман России в рамках удобной «полицейской» схемы, где все всем уже давно понятно. Я призываю к пониманию (прежде всего – в контексте самопонимания) еще не понятого и не предрешенного – к пониманию границ и условий совместного жизненного мира, устройство которого предполагает по возможности равное реальное участие мусульман и немусульман в создании общего будущего. Призываю к ответственному творчеству, а не к портретированию «подозреваемых», послушно заполняющих отведенный для них сегмент культурной «тюрьмы». К поиску и утверждению исторической общности, а не к поверхностному внеисторическому обобщению.