Читаем Годы бедствий онлайн бесплатно
В 1934 году крестьян провинции Шаньдун постигло бедствие: сначала засуха, а потом наводнение уничтожили весь урожай. Нужно было есть и нужно было платить налоги. Время наступило смутное, население было доведено до отчаяния, оставался только один выход — смерть. В центральном городе провинции — Цзинане родители часто прямо на улицах продавали своих детей. А вскоре в городе организовался рынок, на котором за пятилетнюю девочку можно было получить три доу[1] гаоляна[2]. Множество бедняков бродило повсюду в поисках работы, но никто их не нанимал, никто не подавал милостыню нищим. И на полевых дорогах и на городских улицах часто попадались трупы людей, умерших от голода. Тяжелый это был год!..
За южной заставой, у моста «Золотая рыба», жили два брата Чжан. Старшего звали Тянь-бао, младшего — Тянь-и. Жили они отдельно друг от друга. Тянь-и был холост. Старший, Тянь-бао, несколько лет учился в школе, а затем женился на девушке по имени Ван Юй-чжэнь. У них было уже трое детей — две дочери и сын; старшей дочери, Фэн-цзе исполнилось недавно пятнадцать лет. Девочка выросла очень хорошенькой, и люди говорили, что семье Чжан Тянь-бао выпало счастье. Младшей дочери, Шунь-мэй, был еще только годик. Сын — восьмилетний Сяо-ма — рос живым и смышленым мальчиком. Семья жила на заработок Тянь-бао, который работал носильщиком, и на то, что выручали Фэн-цзе и Сяо-ма от продажи собираемых ими диких овощей. Однако сейчас никто не нанимал людей для переноски грузов, и на опустевших после засухи и наводнения полях ничего нельзя было отыскать. Голод вынудил семью Чжан Тянь-бао продать постепенно все домашние вещи.
Уже стемнело, когда Тянь-бао возвратился домой из города, куда он ходил в поисках работы. Войдя в темную комнату, он спросил:
— Почему лампу до сих пор не зажигаете?
— Керосин кончился, — ответила Юй-чжэнь, державшая на руках младшую дочь.
Тянь-бао сбросил с плеч мешок, сел на край кана[3] и повернулся к старшей дочери.
— А табак еще есть?
Фэн-цзе достала кисет, пошарила в нем и ответила:
— На одну трубку хватит! — Она набила трубку и подала ее отцу.
— Ну, как сегодня? — спросила жена.
— Только время зря потратил, на улицах ни одного человека не встретишь, — сделав глубокую затяжку, медленно ответил Тянь-бао. — Продал большую трубку крови, дали мне за нее три мао[4].
— Папа, — приподнявшись на кане, спросил Сяо-ма, — а разве не больно, когда у тебя берут кровь?
— Тут уж не до боли — день бы прожить, и то ладно!
Юй-чжэнь, услышав, что муж продал свою кровь, расстроилась и сказала дочери:
— Фэн-цзе, разогрей поскорее суп отцу.
— Погоди, дочка! Нужно экономить дрова! — Тянь-бао взял чашку с холодным супом и отхлебнул из нее пару глотков, потом вдруг отставил ее и подозвал сына: — Сяо-ма! Иди-ка сюда, покушай супу со мной!
— Я не голоден, — ответил Сяо-ма и отклонил руку отца. — Ты, папа, кушай, а я не хочу.
— Вот глупыш! Разве можно не есть целый день и не быть голодным?
Тянь-бао снова поднес чашку к губам сына. Тот сделал пару глотков и стиснул зубы. Тянь-бао прижал сына к груди и погладил его по голове:
— Твой отец всю жизнь тяжко трудится — и днем и ночью, и он ни разу не ел досыта. А твоя жизнь должна быть другой, не похожей на мою…
Сяо-ма, подняв голову, смотрел в блестевшие в темноте большие глаза отца.
— Папа, когда я вырасту, — сказал он, — я научусь работать, накоплю денег и все отдам тебе, чтобы ты мог досыта есть и носить хорошую одежду.
— Хороший ты у меня сын! — похлопал его по спине Тянь-бао. — Поскорее вырастай!
Неожиданно с улицы донеслись звуки выстрелов. Все в комнате — и взрослые и дети — испуганно умолкли. Послышался топот бегущих людей, и снова стало тихо.
— Что там такое? — с беспокойством вымолвил Тянь-бао.
— Я думаю, что если так будет продолжаться и дальше, то мы или подохнем с голоду, или нас перестреляют всех в конце концов, — сказала Юй-чжэнь. — Лучше уж переехать к сестре. Там всегда было спокойнее, чем в этом проклятом городе.
Тянь-бао также подумывал об этом. Но у него был твердый характер, и он не любил обращаться за помощью к родственникам или друзьям. Поэтому он часто говорил: «Надеясь на родственников — не разбогатеешь, глядя в чужой рот — не насытишься. Надеяться нужно только на самого себя». К тому же и путь туда предстоял немалый — восемьсот-девятьсот ли[5]. Как отправиться в такую даль без всяких средств? И на сей раз, когда зашел об этом разговор, он так и ответил:
— Все-таки лучше будет, если мы без родственников обойдемся. В этом году в каждой семье хватает своих забот.
— Что же, так и ждать, пока все не умрем с голоду? — спросила жена.
Сердце Тянь-бао при этих словах дрогнуло: она была права. Если не уехать отсюда, то как жить дальше?
Жена между тем продолжала:
— Ведь семья сестры не чужая нам. А потом, не будем же мы бездельничать и даром хлеб есть? Работать будем, кто как сможет.
Тянь-бао понимал, что в словах жены есть резон. И здесь и там — везде каждый кусок тяжелым трудом достается. В конце концов он никогда не допустит, чтобы его семья отнимала у кого-нибудь последний кусок, — работа найдется. И, глубоко вздохнув, он сказал:
— Что ж, пусть будет по-твоему. Только надо еще посоветоваться с братом, лучше всего было бы, если бы мы поехали вместе с ним. Если он один останется здесь и мы ничего о нем не будем знать, у нас сердца будут не на месте.
В тот же вечер старшую дочь послали за Тянь-и. Но сейчас уходить из города он не захотел. Тогда братья решили, что как только Тянь-бао обоснуется на новом месте, Тянь-и переедет к нему.
И на рассвете следующего дня вся семья отправилась в путь. Никакого багажа у них не было. Тянь-бао нес две плетеные корзины: в одной лежал котел, чашки, ложки, в другой — старая одежда и одеяло. Жена его несла на руках Шунь-мэй. Фэн-цзе и Сяо-ма несли ящичек для сбора милостыни и в руках держали палки, чтобы отбиваться от собак. Не взяли с собой они только старый, дырявый ган[6], который уже служил людям не меньше двухсот лет. Его оставили Тянь-и. Брат пожелал им счастья и попросил сразу же по прибытии на место прислать письмо; они также высказали ему множество хороших пожеланий и у моста «Золотой рыбы» со слезами на глазах расстались с ним.
Был август месяц. Изредка высоко в небе проплывала тучка. На заброшенных, выгоревших полях почти не было видно людей. Погода благоприятствовала нашим путникам. Когда они чувствовали голод, заходили в деревню и просили милостыню; хотели пить — подходили к колодцу; одолевала усталость — садились отдохнуть. На ночлег устраивались или под деревьями, или в разрушенных кумирнях. Постелью служила им земля, одеялом — небо. Но попадали они и под дождь, налетал на них свирепый ветер, часто одолевал их голод и холод. Так прошли они с полмесяца, прежде чем вступили в пределы провинции Хэбэй. Поднявшись на холм, они осмотрелись по сторонам: куда ни кинешь взгляд — всюду простиралась большая равнина, на которой, словно зеленое море, волновались массивы хлебов.
В этот день был как раз Праздник середины осени[7]. Когда они подошли к уездному центру Цзинхаю, уже стемнело. На востоке взошла большая круглая луна и залила серебряным светом густые всходы хлебов. Осенний ветер шевелил молодые побеги. На волнах Великого канала[8] покачивались большие и малые суда.
— Посевы-то здесь куда как хороши! — с завистью сказала Юй-чжэнь. — А какой приятный запах идет от них!
— Хм! Хороши посевы, да не наши! — не повернув головы, ответил ей муж.
Они подошли к Великому каналу. Уездный центр располагался на восточном берегу канала, но переправа уже не работала, и им оставалось только устроиться на ночлег где-нибудь под деревьями.
Неподалеку от канала, под высокой ивой, Тянь-бао увидел колодец. Нагнувшись, он заглянул внутрь — на него повеяло холодом. Он достал воды и сделал глоток. Его сразу же пробрала холодная дрожь. Подошла к колодцу и Юй-чжэнь с детьми. Они также были голодны и хотели пить. Они дрожали от холода, но не могли оторваться от ледяной воды. Тянь-бао выпрямился и осмотрелся по сторонам: прямо напротив колодца, в небольшой тополевой рощице виднелась деревня.
— Ты побудь здесь с Шунь-мэй, — сказал он жене, — а я с двумя старшими пойду в деревню, попрошу чего-нибудь поесть.
В деревне было около сотни домов. Дорога разделяла ее на две части. В южной, где располагалось немногим больше десятка домов, дома были чистенькие, аккуратные, покрытые черепицей — во всем здесь чувствовался достаток. В северной части деревни дома располагались как попало; они были старые, крытые соломой, полуразрушенные. Тянь-бао вместе с дочерью и сыном тихо шел по деревне и удивлялся, что в такой урожайный год, в ночь перед праздником, когда самое время для развлечений, все дома наглухо заперты, на улицах стоит мертвая тишина и нигде не видно людей. Они в недоумении оглядывались по сторонам. Вдруг сзади послышался окрик:
— Что вы здесь делаете?
Тянь-бао и дети обернулись одновременно и увидели сзади человека. При свете луны можно было различить, что это не простой крестьянин. Коротконогий и короткорукий крепыш лет сорока, с большой головой и большим животом. Одет в темный халат, на ногах — белые носки и туфли на кожаной подошве, на голове — шляпа из листьев лотоса. Над толстыми, как у свиньи, губами жидкие, опускающиеся к углам рта усики. На лице виднелся вдавленный нос и брови веником. Его выпуклые, как у лягушки, глаза, не мигая, уставились на пришельцев. Тянь-бао решил, что перед ним если не деревенский староста, то местный богатей, и поэтому не стоит вызывать его гнев.
— Хозяин, — сказал он, низко кланяясь, — мы беженцы. В пути проголодались, денег у нас нет, хотим выпросить в деревне чего-нибудь поесть.
Незнакомец был известным в этих местах помещиком. Звали его Лю У, или Добряк Лю, а за глаза «душегуб». Сегодня по случаю праздника он вышел из дому, чтобы погулять в роще и полюбоваться луной. За деревней он увидел каких-то незнакомцев, тихо идущих по дороге к селению. Приняв их сначала за бедняков, воровавших овощи на полях, он незаметно подошел к ним сзади и стал наблюдать. Затем решил, что они хотят стащить что-нибудь в домах крестьян, но они не приближались ни к одному дому. Тогда он и окликнул их. Выслушав объяснение Тянь-бао, он стал рассматривать всех по очереди. Мужчине было лет около пятидесяти, одет в старую поношенную куртку и рваные штаны из мешковины. Однако, несмотря на изможденный вид и рваную одежду, взгляд его сохранял достоинство и твердость. При виде этих бедняков Лю У страшно разгневался в душе: он нахмурил брови и, казалось, вот-вот разразится бранью, но Тянь-бао опередил его и вежливо сказал:
— Сжальтесь над нами, хозяин!
Душегуб снова бросил быстрый взгляд на пришельцев: рядом с мужчиной стояли девушка и мальчик. У девушки была красивая стройная фигурка и нежное миловидное личико. Ее большие глубокие глаза сверкали при лунном свете. Мальчик так же миловиден, как и сестра. Когда Душегуб разглядел детей, злость его постепенно рассеялась.
— Ай-яй-яй! Какая жалость, детки! — Его лягушачьи глаза вперились в девушку. — А откуда вы пришли? — спросил он, изобразив на лице некое подобие улыбки.
Тянь-бао рассказал ему о бедах семьи и под конец попросил умоляющим голосом:
— Дайте нам чего-нибудь поесть.
— Это можно, можно! Конечно, можно! — глазки Душегуба забегали, и он закивал головой: — Вы немного подождите, я сейчас пришлю человека, который пристроит вас на ночлег и накормит, — сказал он и быстро ушел по одной из деревенских улиц.
Тянь-бао сложил у дороги пожитки. Юй-чжэнь с дочкой на руках села на придорожный камень и вытянула усталые ноги.
У Душегуба жил счетовод по имени Чжао Лю. Он приходился хозяину двоюродным племянником. Чжао Лю брился в комнате, когда услышал покашливание Душегуба у ворот. Он быстро отложил бритву, надел шапку, стряхнул с платья табачный пепел и вышел навстречу хозяину.
— Вы уже вернулись? — спросил он с улыбкой и пододвинул Душегубу стул: — Садитесь, господин!
Счетовод в весьма почтительной позе подал ему чай.
— Только что заварил, прошу вас отведать.
Душегуб взял чашку с чаем, подмигнул ему своим лягушачьим глазом, показал на окно и поднес чашку к толстым губам. Чжао Лю вышел за дверь, осмотрелся по сторонам, прислушался. Кругом было тихо, и он вернулся в дом, плотно закрыв за собой дверь. В комнате он опустил шторы на окнах и послушно, словно вышколенная собака, встал перед хозяином, ожидая приказаний. Душегуб наклонился к его уху и, облизываясь, как крыса при виде сала, шепнул несколько слов. Чжао Лю, подобно голодной собаке, учуявшей запах мяса, рванулся к двери. Однако Душегуб, опасаясь, как бы тот впопыхах чего не напутал, окликнул его:
— Постой-ка!
Чжао вернулся и, приблизив свое ухо к самым губам хозяина, тихо спросил:
— Что еще прикажете, господин?
— Смотри, будь осторожен! Как бы тебя эти нищие не прогнали!
— Уж вы не беспокойтесь! — покачал головой Чжао. — Этот «кусочек» от нас не уйдет, — и он отправился на западный конец деревни.
Тянь-бао с детьми тем временем с нетерпением ждали прихода человека, который должен будет их накормить. Они глядели во все глаза в ту сторону, куда скрылся их новый знакомый, но его посланец появился как-то неожиданно с другой стороны.
— Ай-яй-яй! — с изумлением сказал он, подходя к ним. — Что поделаешь? Что поделаешь? Такой год неудачный выдался, люди должны помогать друг другу…
Вид у него был не очень приятный: маленькая, размером с кулак, головка, худое мартышечье лицо, под тонкими бровями пряталась пара раскосых глаз, непрерывно мигавших.
— Хм, эта девушка… — сказал он, глядя на Фэн-цзе, — уже взрослая… и красивая… Жаль только, счастья на ее долю не выпало. Вот если бы… — он не закончил своей мысли и повернулся к Тянь-бао: — Пошли, пошли! В доме вас ждет ужин. Чего ждать-то?
— Не стоит идти к вам домой и беспокоить вас, — поспешно сказал Тянь-бао. — Дайте нам просто что осталось от обеда, и мы будем благодарны вам за вашу доброту.
— Да вы не церемоньтесь! У нас здесь не то, что в других местах. На сто ли вокруг все знают нашего доброго помещика Лю! Пошли, пошли, пошли! — и он потащил за руки Фэн-цзе и Сяо-ма.
Они подошли к покрытому черепицей кирпичному дому Душегуба. На больших сосновых дверях при лунном свете поблескивали две медные собачьи головы с кольцами, служившими ручками. По обе стороны дверей были расположены каменные львы, а вверху горели два красных фонаря, на каждом из которых золотыми иероглифами было написано: «Обитель добродетели». Над дверьми висела черная лаковая доска, на которой выделялись большие желтые иероглифы: «Сейте добро и радость».
