Читаем Камера смертника онлайн бесплатно

23:15

…Именно поэтому я и решил, уважаемые оппоненты, изложить всю историю в своем «Живом Журнале». Осмыслить историю жизни этого человека можно. А понять? Понять, почему он стал палачом, почему он решил, что ему дозволено вершить суд. И от чьего имени. От имени общества, которое, по его мнению, страдает от таких людей, какими были его жертвы? От имени государства, которое зачастую оказывается, опять же по его мнению, бессильным против таких личностей. Или от своего собственного имени? Или он посчитал себя вершителем судеб или жертвой, которая обязана защищаться от этих людей. Противопоставил ли он себя обществу, или все еще считает себя его частью?

Ответить на эти вопросы один человек, наверное, не в состоянии. Не в состоянии только потому, что каждый человек – это одно мнение, которое опирается на собственный багаж жизненного опыта, на менталитет той среды, которая его произвела на свет, воспитала и выпустила во взрослую жизнь. И уже там волей или неволей каждый человек начинает влиять на судьбы других людей, совершать (или, наоборот, не совершать) поступки, которые являются значимыми как для отдельных людей, так и для общества в целом.

Каждый человек судит «со своей колокольни», а она у каждого своя. Выше или ниже, мраморный монумент, сработанный на совесть, устойчивый и непоколебимый, или шаткая конструкция, которая готова развалиться под напором даже слабенького социального ветерка, а то и непогоды личного, бытового характера. С высокой колокольни видно дальше, с низкой – не дальше собственного носа. На мощном непоколебимом фундаменте на все взирается с позиции уверенности, а на шатком – с боязнью, раздражением и завистью. И этот «фундамент» и высота «колокольни» зависят не от материальных возможностей их строителя, как все еще думают многие. Это духовный фундамент, это высота морально-этическая.

И каждый человек будет судить убийцу по своим критериям, каждый определит свою точку, когда проклюнулось семя и потянулся вверх росток. Когда из обычной почвы жизни вырос палач? Или необычной… И в почве ли дело, потому что тогда бы большая часть людей, взращенная на той же самой почве, сама вершила бы суд и исполняла собственные приговоры? В какой-то мере это и происходит с каждым, но не каждый переходит грань…

«Простой инженер». Это жизнь, Борис, и это люди. У каждого бывают надломы, но не каждый ломается. Ваш Палач сломался психически, и нечего тут слюни разводить. Он что, богом себя возомнил? Пусть радуется, что смертную казнь отменили и он может хоть как-то свою жизнюшку никчемную докоротать. Это ему шанс осознать, помучиться и раскаяться. Раньше таких просто пускали в расход, и в обществе было чище.

«Полковник». Не было чище! Ни раньше, ни сейчас, ни потом не будет. Извините, но я всю жизнь проработал в органах МВД, знаком со статистикой преступлений в нашей стране. Вы преступникам хоть руки отрубайте, а они зубами воровать будут.

«Ольга Сергеевна». Господа инженеры и офицеры! Вас приглашают к диалогу о гуманности, а вы злобой исходите. Я понимаю всю глубину горя родных и близких, погибших от руки этого палача. Я даже не берусь судить, насколько глубока была вина жертв перед обществом и конкретно перед этим человеком. Но ведь это же человек, его же рожала мать, он любил и мечтал, как и все мы. Так будем ли мы уподобляться палачу и споро выносить свой вердикт – убить его? Я понимаю, что мораторий на смертную казнь в нашей стране введен вроде бы в угоду условиям, поставленным при вхождении России полноправным членом в европейское сообщество. Но ведь все это произошло не случайно и не сразу. И желание войти в Евросоюз, и желание пересмотреть свою позицию относительно применения смертной казни – тоже. Общество в целом созрело и для того, и для другого. Мы уже поняли, что жить с миром нужно в мире и по его законам. И мы поняли, что гуманизм – это признак зрелого возраста. Мы повзрослели, господа!

Утро у разных людей начинается по-разному. Но вот парадокс! Несмотря на то что в нашей редакции работают очень разные люди, утро у всех начинается, как правило, одинаково. С кофейного автомата, установленного в холле.

– Боря зазнался! – послышался за спиной девичий голос, которому эхом стали вторить веселые смешки. – Боря у нас знаменитость!

Опять заноза Маринка собрала вокруг себя молодняк и достает всех, до кого дотянется. При общении с Маринкой – главным нашим специалистом по скандальной хронике светской жизни – лучше сразу принимать правила игры. Только так можно сохранить лицо. Наверняка сидит сейчас со стажерками и корректорами, прихлебывает свой любимый кофе без сахара и перемывает кости штатным и внештатным сотрудникам.

Сделав величественное лицо а-ля римский патриций, я с наигранным достоинством обернулся. Как и следовало ожидать, в эркере на мягком диване под разлапистыми листьями искусственной пальмы восседала Марина с двумя девицами-стажерами, одной внештатной «писалкой» на экономические темы и очкастой немолодой корректоршей, которая не состоялась как журналист еще лет десять назад.

– О-о! Самая юная и красивейшая часть нашего коллектива пребывает в утренней неге?

Девочки дружно хихикнули, а корректорша уткнулась носом в свою чашку. Я изобразил легкий изысканный поклон.

– Как утренний кофе, нимфы?

– Рудаков, – с загадочным видом сказала Марина, – ты, конечно, теперь человек великий…

– Величие духа, Мариночка, – перебил я девушку, – достигается путем угнетения плоти. Мой последний опус, если ты намекаешь на него, прошел в номер под фанфары только потому, что плоть свою, – тут я нежно погладил свое крутое плечо и напряженный бицепс, – я угнетал в течение двух недель. Неустанно! Можно сказать, и ночь не ел, и день не спал.

Весь разговор сейчас крутился вокруг моей последней заказной статьи, в которой я комментировал заседание внеочередного съезда союза «Чернобыль» России. Сами по себе вопросы, которые поднимались на этом съезде, были по большому счету дежурными. Это и подготовка к проведению мероприятий в связи с 25-летием катастрофы на Чернобыльской АЭС, и проблемы медицинского и жилищного обеспечения граждан, пострадавших вследствие радиационных аварий и катастроф, и заявление союза в связи с аварией на японской атомной электростанции «Фукусима-1». Подводились там и итоги конкурса союза «Чернобыль» России в области литературы и искусства «Патриотизм и верность долгу», были вручены дипломы его лауреатам и участникам. Но на меня накатило вдохновение, и я обрушился с таким анализом проблемы ветеранов, что статья получила очень горячий отклик даже в чиновничьих кабинетах.

– Великих, – развела Марина руками, пронеся чашку с кофе в опасной близости от головы корректорши, – начальство возит фейсом об тейбл с таким же успехом, что и простых смертных. Между прочим, Ревенко уже два раза о тебе спрашивал.

Етит твою мать, как же я забыл! Обещал зайти к Андрею ровно в девять, потому что он куда-то спешил и хотел переговорить со мной с утра… Сунув папку под мышку, я рванул в сторону кабинета главного редактора. Вслед мне стервозно хихикнули. В Москве особенно ломать голову, когда оправдываешься перед начальством, не нужно. Притча во языцех – пробки на дорогах! Правда, Андрей знает, что я езжу на метро, но можно соврать, что мы ночевали с Иркой у тещи. Врать не хотелось; но сознаваться, что я, раздолбай такой, в эйфории авторского успеха напрочь забыл начальническое распоряжение, мне не хотелось еще больше. Даже если начальник твой друг и однокурсник.

Приемная главного редактора Андрея Владимировича Ревенко была самым неприятным для меня местом во всей редакции. Наверное, у меня больное самолюбие, но манеры хамоватой и самоуверенной Юли – секретарши Андрея – я переносил с трудом. Даже если ты спишь со своим начальником, это не повод для того, чтобы ставить себя выше других сотрудников.

Вот и сейчас Юлька, нисколько не смущаясь и привычно поправляя бретельки своего лифчика, выразительно посмотрела на настенные часы и постучала кулаком по столу. Это означало, что она возмущена моим опозданием. Я же привычно мысленно послал ее на три буквы и открыл дверь кабинета.

– …ладно, давай я подъеду часикам к двум, – закручиваясь то вправо, то влево на своем кресле, говорил Андрей кому-то в телефонную трубку. – Я тоже тут, понимаешь, зашился с утра в делах… Ну, добро! До встречи.

А вот кабинет Андрея мне нравился чисто эстетически. Вся отделка в светлых тонах с преобладанием белого цвета. И мебель подобрана была в том же стиле. Никакой громоздкости, все легкое, все на высоких ножках, что визуально открывало пол. И рабочий стол у Андрея был современный, эксклюзивный, со стеклянной столешницей. При своих не очень больших размерах кабинет казался чуть ли не огромным, наполненным воздухом. Здесь даже дышалось легче.

И сам Андрей был под стать кабинету. Широкий, заметно раздобревший за последние годы, всегда в белой рубашке с галстуком в стиле столичного чиновника. Это тоже было продуманным штрихом, потому что ему приходилось именно с чиновниками общаться очень часто. И с бизнесменами высокого пошиба – тоже. В такой «униформе» он чисто психологически сходил за «своего», несмотря на то что работал в частном издании.

Андрей отбросил телефон и деловито что-то стал помечать у себя в ежедневнике. С ходу оправдываться я не стал и с рукопожатиями тоже не полез. Какие бы старые приятели мы ни были, а отматерить он меня сейчас имел полное право. Я опоздал на целых пятнадцать минут!

– Здорово, – наконец отложил авторучку Андрей и протянул свою пятерню, как он это обычно делал – с широко растопыренными пальцами. – Проспал, что ли?

– Транспорт, – поморщился я, готовый в случае паузы развить эту мысль.

– Да-а, – разглядывая в некоторой задумчивости какую-то запись в ежедневнике, протянул Андрей, – это вам не Нижний Тагил, это вам Москва-матушка. Пробки – это наше второе «я». – Андрей наконец отложил ежедневник и откинулся на спинку кресла. – Слушай, мне тут в голову пришла одна мыслишка. Думаю, что самый подходящий вариант для этой темы. Мышление у тебя образное, перо бойкое. Из ничего трагедию можешь расписать.

– Политический заказ? – попытался я пошутить.

– Почему? – не понял шутки Андрей. – Нет, статья исключительно направленная на интерес к нам читателя, повышение рейтинга и тиража. Я тут кое-какую программку продумал и тематику. Твоя статья пройдет первой. Только учти: никакой философии, никакого бичевания политики правительства или самобичевания интеллигентской совести. Боря, чисто информационная статья, чисто рассказ о том, как и где это у нас выглядит. Будет реакция читателей, мы тему разовьем, и тогда тебе же карты в руки.

– Тема-то какая? – напомнил я.

– Тема – супер! – расплылся Андрей в улыбке во все свое лунообразное лицо.

Я на миг почему-то представил, что он, наверное, так же довольно улыбается, после того как в углу на диване свою секретаршу отдерет. Или на этом вот столе. Юлька – девка сочная, девятнадцатилетняя. Одна грудь четвертого размера чего стоит.

– Нужно рассказать, – продолжал Андрей, – о том, как и где у нас содержатся преступники, приговоренные к пожизненному заключению.

– Эх, вот ты загнул, – опешил я от неожиданности.

– Нормально! – заверил Андрей с довольным видом. – Сам небось слышишь, сколько и какие у нас испокон веков слухи ходят? Кто говорит, что их в урановых рудниках используют, кто про медицинские опыты в подвалах ФСБ рассказывает… Вот и надо раскрыть глаза людям. Интерес к этому вопросу очень большой. А если тебя беспокоит техническая сторона, то есть у меня человечек в этом департаменте. Обещал посодействовать, чтобы тебя на месте приняли и проводили.

– Слушай! – загорелся я сразу целым сонмом идей. – А тема-то правда перспективная! Тут можно такую волну поднять.

– Боря, не надо поднимать волн.

– Так слушай! Вопрос-то муссируется уже не один год, чуть ли не с 96-го года. Это же большая проблема.

– Боря-я!

– Нет, ты послушай! Проблема-то не только юридическая и политическая, это еще этическая проблема, нравственная.

– Как ты меня уже достал со своими философскими потугами! – рассмеялся Андрей. – Борь, если будет резонанс, тогда мы возьмем интервью у генерала, который командует этими колониями, возьмем интервью у известного правозащитника, у какого-нибудь политика. Вот тогда они и выскажутся с разных сторон. Не надо нам лезть со своим мнением, не наше это. Понимаешь? Попридержи ты свой философски настроенный ум, а напиши просто репортаж – о том, как там живут… точнее, сидят. И все, Боря! Ты журналист, ты должен уметь, когда надо, писать то, что тебе заказывают, что в этот момент нужно, а не что тебе хочется. Этого у нас достаточно в среде безработных и непризнанных мыслителей. А ты профессионал! Так что кончай херней заниматься и принимайся за дело. Мне рейтинг повышать нужно, а ты со своей философией лезешь…

Я хотел было возразить, что повышение рейтинга как раз и зависит от привлекательности издания, от того, насколько оно умное, но что-то в лице Андрея заставило меня воздержаться. К тому же он снова уткнулся в свой ежедневник.

– Так, у нас сегодня пятница. Едешь в понедельник. За выходные поройся в Интернете, познакомься с тем, что там есть по этому вопросу. Так сказать, погрузись в тему. Пять дней тебе вместе с дорогой на сбор материала, три дня на текст… – Андрей взял ручку и что-то написал в ежедневнике, – и… кладешь мне на стол готовый вариант через… восемь дней. Помечаю себе…

С Андреем Ревенко мы вместе учились в МГУ, в одной группе. Отношения с ним сложились приятельские с первого курса. Собственно, у Андрея почти со всеми в группе были приятельские отношения. Он никогда не кичился тем, что окончил профильный гуманитарный лицей, что у него мама работала в Министерстве культуры. Он никогда не тяготел только к тем однокурсникам, у которых родители были с положением. Мне поначалу даже казалось, что он относится с большим уважением именно к тем, кто поступил, как я, после армии. Считал их старше, опытнее, познавшими в жизни чуть больше, чем он. И только позднее, по прошествии лет, я понял, что это было в его характере – никогда не гнушаться никакими знакомствами, никакими приятельскими отношениями, потому что нельзя зарекаться, что в дальнейшем этот человек тебе не понадобится.