Читаем Большая охота (сборник) онлайн бесплатно

Как-то по созревшей весне ехал на велосипеде я из Минеральных вод до Буденновска. Радуясь каникулам, мчался по пустынному асфальту к родимой тете – погостить. В багажнике, на заднем колесе, торчали саженцы грецкого ореха: тетка просила привезти, уж больно она орехи уважала. Батя присобачил саженцы к багажнику – я и поехал, мне что. Я пацан-разрядник, смотаться на велике к родичам в Ставрополь или Буденновск для меня раз плюнуть.

Часа через три затормозил: надоело крутить педали, захотелось поваляться на весеннем лужку возле лесополосы, пожевать галет с сахаром, попить чаю. Я разлегся на пушистом ковре из травы, синих васильков и желтых лютиков, разложил провизию и включил крохотный транзисторный приемник без названия. Радио пиликало то на скрипке, то на виолончели, а потом затренькало на балалайке.

Вдруг музыка смолкла, и после многозначительной паузы раздались знакомые позывные из песни «Широка страна моя родная». Обычно эти позывные играли перед важными сообщениями. Я прислушался. Заговорил Левитан, и я раззявил рот – диктор сообщал о каком-то Гагарине, полетевшем в космос.

Я огляделся в растерянности: такая новость – и мне одному! Лихорадочно собрал пожитки и бросился в седло, бормоча: «Космонавт… Восток… Гагарин… елки-палки!»

Показался какой-то хутор с названием Веселая роща. Гремел на столбе «колокол», люди обнимались, мужики бросили пить вермут, и бутылки стояли сиротливые. Маршрутный автобус застрял надолго – шофер раскрыл варежку, а пассажиры разбрелись кто куда. Гармошка играла. Сельповская продавщица бросила прилавок магазина и толкалась в толпе. Шофер молоковоза сидел на ступеньке кабины и широко улыбался, пока молоко прокисало…

Я сполз с велосипеда, сел на лавочку и приобщился к празднику…

…Через три года, после школы, судьба забросила меня служить в ракетно-космическую часть. Это был научно-измерительный комплекс, предназначенный для обнаружения космических объектов и слежения за ними. За годы армейской службы я много узнал о космической мощи державы. И был страшно горд, что служил не абы где!

И все же… Самые яркие, «космические», воспоминания связаны у меня с тем теплым апрельским днем, с дорогой, с Веселой рощей, с гармошкой, наяривавшей «Коробочку», и с обнимающимися людьми, которые повторяли: «Юрий Гагарин! Юрий Гагарин!»

…А теткины саженцы с той незабываемой поры вымахали высоко вверх и давно превратились в могучие деревья. Гагаринский орешник.

I

Синими стылыми сумерками спустилась Варвара с небес, несмело ступив на хрупкий наст тундры. Вертолет взвыл турбинами, замигал сигнальными огнями и воспарил под звезды.

Когда метель, поднятая винтом, улеглась, Варвара увидела гусеничный вездеход, похожий на танк, только без пушки. Из люка машины вывалился человек и поспешил навстречу. Его опередила крупная, похожая на медведя, лохматая собака. Не успела Варя айкнуть, как зверюга уже нагло ее обнюхивала.

– Не бойтесь! – крикнул «танкист». – Это Фома! Он не укусит!

И действительно, Фома ласково потыкался могучей мохнатой мордой в Варины варежки, дружески завилял хвостом и переключил свое внимание на саквояж, задышав глубоко и шумно. В сумке находились предметы профессиональной деятельности Варвары – модный цифровой диктофон, авторучка с незамерзающими чернилами, блокнот с изысканными обложками из толстых шпалер, натурально подделанных под крокодиловую кожу. Здесь же покоилась косметичка – одних флакончиков с благовониями пять штук. Из дамской утвари Варя прихватила в тундру суперфен, электробигуди на воздушных подушках, массажные щетки. Не забыла кинуть в сумку и ажурное бельишко. Но не ароматы заморских духов и не химический запах фальшивой шкуры аллигатора взволновали Фому. Пьянящий дурман продовольственных продуктов раздразнил обоняние тундрового пса, плохо знакомого с гастрономическими достижениями цивилизации. Фома засопел прерывисто и страстно. Упакованные в газетные обертки, источали ароматы курица-гриль, душистые кольца чешских колбасок, килограммовый шмат розово-белого сала с дольками чеснока и росчерками мясных прожилок. Это были «харчи на черный день»: опытные коллеги внушили девушке, что жрать в тундре, кроме сусликов, нечего.

Варвара пребывала в том юном послеуниверситетском возрасте, когда все холестериновые лакомства не то что не вредны цветущему, здоровому и красивому организму, а наоборот – полезны. Избыточный вес ничуть не портил Вариной фигурки. Даже упакованная в свитера, телогрейки и тулупчик и оттого похожая на заблудившегося в тундре озябшего колобка, она была необыкновенно хороша собой – в синих сумерках, под звездным сиянием. Если бы на девушку сейчас взглянул немец, он непременно бы пробормотал восторженно: «Майне кляйне!» Француз бы страстно простонал с проносом: «О-о, комильфо!» Русский бы удивленно присвистнул: «Ни фига себе!» Ненец Викентий, водитель «танка», с жаром заговорил вдруг на иностранном языке, закончив короткий свой монолог словами: «…дывысь, Фома, яка…»

– Вы украинец? – удивилась журналистка.

– Нет, – смутился Викентий. – Я зоотехник, на «газушке» вот умею ездить…

Тут он вконец смешался, махнул рукой, подхватил саквояж и поволок груз к броневику. Фома ринулся следом.

– В салон заходят через задний проход. Других дверей нету, – простодушно объяснил Викентий. – Лезьте через бортик, тут ступенька.

Ступенька была приварена к кузову как раз на уровне талии девушки. Варвара подняла правую ногу и попыталась дотянуться валенком до ступеньки, но безуспешно. Подняла левую – опять неудача.

– Плохо училась в балетной школе, – объяснила гостья Викентию.

– Ничего, сейчас залезете, – горячо сказал хозяин «газушки». – Становитесь коленками на ступеньку, подтягивайтесь на руках и переваливайтесь через борт. А я буду снизу толкать!

Викентий толкнул от всей души. Варя ахнула, перелетела через борт и рухнула на пол, застеленный оленьими шкурами. Лежа на шкурах, девушка огляделась. С потолка «салона» струила сиреневый свет тусклая лампочка. По бокам стояли деревянные скамейки, похожие на нары, застеленные каким-то тряпьем. Пахло бензином и свежими огурцами. «Откуда тут огурцы? – машинально подумала Варвара, усаживаясь на нары и потирая ушибленную коленку. – Может, они теплицы разводят?»

Викентий очутился рядом, сказал озабоченно:

– Перекусим маненько и тронемся. Ехать, однако, до Тибичей долго.

Следом за хозяином в кузов с шумом ввалился Фома. Он начал отряхиваться, орошая сидящих брызгами растаявшего снега.

– Кыш-ш, ядреный пух-х! – воскликнул Викентий.

– Гав! – отозвался Фома и обиженно отвернулся. Запищала радиостанция, привинченная болтами к столешнице.

Викентий схватил переговорную трубку и закричал:

– Слушаю!

Из динамика сквозь эфирный шторм прорвался искаженный радиобурями мятежный голос директора совхоза Касьяненко:

– Викентий! Гутарь громче! Это ты?

– Я! – завопил Викентий. Варвара закрыла уши ладонями. Фома исчез.

Между директором и зоотехником-танкистом состоялся следующий вопящий диалог:

– Дрова! Отвез?! – проголосил Касьяненко.

– А як же! – рискуя вывихнуть себе голосовые связки, проверещал Викентий. – Лябам! Три вязанки! Хоролям! Четыре! А Тибичам не надо! У них три столба! Ну те! Что у связистов сшиздили!

– Добре! А керосином? Океросинил?

– Океросинил! Всех!

– Понял! А корреспондентку?! Встретил? – не унимался Касьяненко.

– А як же!

– Ну як! Она!

– Озвереть! И не жить!

– Озвереть! В каком! Смысле!

– В прямом!

Касьяненко заголосил громче:

– Ты не дюже! А то враз! Дефолт! Сробшпь! Понял?

– Понял!

– То-то! Ну, корми! Ее! И вези на стойбище! Да чтоб… Тут голос директора захлебнулся и утонул совершенно в эфирных помехах.

Установилась гробовая тишина. Варвара открыла уши. Фома вопросительно просунул морду в дверь.

Викентий крякнул, пожаловался на связь, махнул рукой, разложил на столе возле рации цветной номер районной газеты «Демократическое Заполярье», порылся в ящике под нарами и вскоре выудил рыбину – мерзлую и звонкую, как серебряный слиток.

– Нельма, – пояснил он.

Тонким, как шило, и острым, как бритва, ножом он ловко снял с рыбины шкуру вместе с чешуей и принялся строгать бело-розовую тушку.

Сквозь пальцы Викентия обильно потек рыбий сок.

– Жир! – сказал Викентий и облизал пальцы. Скоро на газете высилась гора прозрачных белых стружек. Запахло свежими огурцами.

– Вот строганина!

Викентий разрезал хлеб на крупные куски и насыпал на заметку под заголовком «И помылся, и постригся» горку приправы из соли и черного молотого перца.

Варваре захотелось угостить Викентия чем-нибудь своим. Она порылась в саквояже и вытащила колбасу.

Викентий замахал руками:

– Уберите отраву!

Варвара хотела обидеться, но тут возбужденно заскулил Фома: он был согласен, он не считал колбасу ядом. Варвара отломила ему кусок.

Викентий выбрал большую стружку, обмакнул в приправу и отправил в рот.

– Знаете, – сказал он, блаженно чавкая, – вам надо забыть о котлетах и прочих пундиках. Будете есть рыбу, сырое мясо и пить кровь. Иначе, однако, с голоду помрете.

– Кровь? – в ужасе произнесла гостья.

– Оленью, – успокоил ее Викентий.

Варвара, поколебавшись, осторожно подцепила двумя коготками, как пинцетиком, небольшой ломтик строганины. Глядя на Викентия, уплетавшего за обе щеки, она боязливо откусила небольшую дольку, ожидая, что будет. Она почувствовала холодок нежнейшей плоти, растаявшей во рту. Вкус был необъясним и загадочен. Будто торопясь разгадать эту загадку, Варвара откусила новый кусок и проглотила – почти не жуя.

Викентий придвинул девушке кусок хлеба.

– Без хлеба нельзя. А то живот… Энто…

Съев несколько ломтей, Варя, к своему изумлению, почувствовала необыкновенный прилив сытости. Она прикинула, сколько бы умяла сейчас сала: с полкило, не меньше, голодала ведь целый день.

Викентий тоже, видать, наелся. Губы у него лоснились. Он вытер пальцы о ватные штаны и достал носовой платок – для чистой обтирки. В руках у него появился большой термос.

– Чай не пил – лишился сил! – веско сказал он.

Лицо у Викентия было широкое, скуластое. Над темными глазами свисала черная челка. А нос был каким-то плоским, словно по нему проехался асфальтовый каток. Заметив Варин взгляд, Викентй потрогал нос:

– На соревнованиях разбили… в армии еще. Когда-то боксом увлекался…

Они попили чаю, собрали мусор в пакет. Викентий засобирался. Свистнул собаке, выпрыгнул из кузова, взялся за дверку:

– Держитесь крепче. Ехать неблизко.

Помолчал, подумал и добавил озабоченно:

– Припозднились мы, да и ветер мне не нравится…

Захлопнул дверь, замуровав Варвару в железной коробке.

Коробка взревела, дернулась и, громыхая гусянками, поплыла по снежным волнам.

II

Сорвался ветер и поднял непроглядную снежную муть. Невидимые в густой молочной пелене волки прошли с подветренной стороны, поднялись на холм и залегли в зарослях карликового березняка.

Ветер бил над землей, метель бушевала внизу. На вершине холма тусклой золотой медалью размером с блюдце блестело солнце и синели небеса. Радужно переливался снег, застрявший в голубоватом мехе хищников. Истекал март, и холода уже не были столь остервенелыми и злыми, как в январе.

Там, внизу, в плотном метельном тумане, стояло стадо. Волки нервно шевелили ноздрями, зримо чуя, в каких местах собаки и люди, в каких важенки, молодняк, быки.

В чумах топили печки. Братья Тибичи, Василий и Петр, втихаря слямзили у райсвязи телеграфные столбы, поваленные бурей на сороковом пикете. Связисты кинулись – нету трех опор, видать, стихия унесла. Столбы, пропитанные креозотом, горели жарко. Смрадный дым залетал на звериную лежку и шибал в нос, забивая сладкие оленьи запахи. Звери недовольно фыркали, мрачно рычали, как бы говоря: «Ну, блин, в натуре!»

Волки, как старые соседи, знали много о хозяйстве братьев Тибичи: об упитанности оленей, о приплоде, повадках собак, характере хозяев.

Главой семейства и бригадиром был Василий – низкорослый широкоплечий мужчина лет сорока с потемневшим от заполярных ветров лицом, на котором выделялись светлые озерца глаз. Всю зиму он носил замызганную малицу цвета мутной морской волны.

Василий был сущим наказанием для волчьей стаи. После каждого кровожадного ее набега на стадо бригадир хватал карабин и пускался по следу. Его трясло от гнева. Не спрятаться было серым от убойных пуль пастуха. Стая таяла.

Когда погиб Вожак, на его место после яростной выборной схватки внедрился Клыкастый. Он первым догадался, что дальше так жить нельзя и додумался до новой стратегии выживания – довольствоваться малым. Переедать приятнее, чем недоедать, но шкура дороже.

Идея Клыкастого не всем соплеменникам пришлась по нутру. Заартачился соперник Клыкастого – Одноухий. В пылу полемики лидер стаи откусил оппоненту второе ухо. С тех пор Безухий присмирел. А на публике льстиво скулил, как бы говоря: «Учение нашего вожака вечно, потому что оно верно!»

Уже как год стая брала у стада незаметную малую дань и жила хоть и не сытно, но без потерь. Василий решил, что волки «ушли, однако», запрятал карабин подальше, на дно кочевого сундука. Там лежало все самое ценное: деньги, ваучер, документы, почетные грамоты, тельняшка, вырезка из газеты «Демократическое Заполярье» с портретами хозяина стойбища.

Брат Василия, Петр, одевался в серую малицу с приколотой к левой стороне груди большой, с блюдце, золотой медалью. В летнюю пору Петр цеплял медаль к брезентовой куртке защитной расцветки. Когда-то Петр стал лауреатом певческого конкурса, привез медаль оттуда.

Подвыпив, Петр выходил на вольный простор, и громовым голосом, пугая животный мир окрестностей, ревел:

Волки отлично знали: если Петр, сверкая медалью, запел, то пастух он сегодня хреновый. А собаки, слушая пение лауреата, впадали в такую меланхолическую эйфорию, что начинали истошно выть и теряли в процессе мелодического вытья не только слух и зрение, но и даже нюх.