Читаем Жизнь мародера онлайн бесплатно
Писать о Михаиле Шолохове трудно
О Шолохове писать очень трудно
Какое это трудное дело писать о
таком художнике, как Шолохов
Писать о Шолохове непросто — и прежде всего потому, что каждый раз приходится выяснять, о ком пишешь. Да и шолоховский вопрос, которому перевалило за семьдесят, все чаще сводится к одному аспекту — совместимость/несовместимость идейно-художественного содержания и исторически-бытового наполнения романа "Тихий Дон" с личностью титульного автора.
Впрочем, в последние годы сторонники шолоховского авторства уже не столь безоговорочно настаивают на тождестве автора романа и Шолохова М.А., заявляя, что в течение жизни М.А. претерпел сокрушительные личностные изменения, превратившие его, по сути, в совершенно другого человека. Среди причин означенных перемен называют инсульт (1975 год — при получении известия о выходе в Париже книги D* "Стремя "Тихого Дона""), алкоголизм (1955 год — помещение в "кремлевскую" больницу), контузию (январь 1942 года — авиакатастрофа при приземлении в Куйбышеве)...
Кандидат биологических наук Николай Кастрикин так прямо и пишет:
"Как это ни грустно, но в интересах истины следует различать раннего Шолохова (до января 1942 года) и позднего. Между ними — личностная и художественная пропасть. Разве можно серьезно говорить об этих вымученных подражаниях самому себе (главах из так и не опубликованного романа "Они сражались за Родину" и второй части "Поднятой целины")? <...> Если ранний Шолохов вызывает удивленное благоговение, то поздний — лишь неловкость, стыд и жалость..."[4].
Н. Кастрикин решительно не согласен со старшей дочерью Шолохова, которая полагает, что талант писателю отшибло лишь в 1964 году, когда того настиг микроинсульт[5].
С последним диагнозом тоже не все слава Богу, поскольку вдова писателя относит заболевание — и не микро, а полноценный инсульт — к 1961 году...[6]
Дальнейшее развитие концепции шолоховского авторства закономерно увенчалось заявлением К.Г. Смирнова, что
Шолохов — это не Шолохов, а свой собственный сводный брат...[7]
Кабы изучение творческой личности было безраздельной вотчиной травматической психопатологии и генеалогии, так бы нам остаток дней и терпеть. Но есть еще наука филология. А раз так...
Даже когда Шолохова никто ни в чем не обвинял, приходилось держать ответ — отвечать за те слова, что он объявил своими. А вопросов к "Тихому Дону" ох как много... Начиная с самого простого — что слова означают? Вот это слово, например? Или вон то?
Для объяснений с читателем писателю дан специальный жанр — авторские примечания.
Вот, скажем, призвали Григория Мелехова в армию, прибыл он в Западный край, а тут:
"Бравый лупоглазый вахмистр Каргин, с нашивками за сверхсрочную службу, проезжая мимо Григория, спросил:
— Какой станицы?
— Вешенской.
— Куцый?
Григорий, под сдержанный смешок казаков-иностаничников, молча проглотил оскорбление".
Персонажи явно понимают в чем дело, а вот читателю невдомек — за что Григория назвали куцым, и в чем, собственно, состоит оскорбление?
Тут и приходит очередь автора:
"Станицы,- разъясняет он,- имели каждая свое прозвище; Вешенская — Кобели".
Впрочем, какова связь между кобелем и куцым понятно, опять же, не всем. Обратимся к Далю:
"Куцый, короткохвостый, либо безхвостый, кургузый или корнохвостый. <...>// Куцый, заяц, косой;// дворняжка. Далеко куцому до зайца!"
Авторское толкование — "Кобели" — не из самых доходчивых, так что о смысле эпизода читателю все равно предложено догадаться самому:
Григория, наверное, оскорбило то, что вахмистр назвал его дворнягой с обрубленным хвостом...
А теперь наступает пора последнего вопроса — текстологического. Свой нынешний вид авторское примечание получило достаточно давно — в 1929 году, в первом же отдельном издании I-й книги романа. Отличия версии-1929 от нынешней — минимальны:
"Станицы имеют каждая свое прозвище; Вешенская — кобели".
Это значит, что в 1929 году прозвища у станиц были еще вещью актуальной ("имеют"), а четверть века спустя стали историей ("имели"). Хуже с самим прозвищем, поскольку написание со строчной буквы указывает, скорее, на то, что "кобели" служили кличкой не станицы, а её жителей.
Это в 29-м. Но отступим всего на один год назад — и обнаружим такое...
А обнаружим мы, что в первой — журнальной — публикации примечание это имело вид совершенно немыслимый:
"Станицы имеют прозвище; Вешенская — кобелями".
Станицы имеют прозвище!? — одно на всех?!
А вот "тире" перед последующим существительным в косвенном падеже (в данном случае творительном множественного числа) означает только одно — эллипсис, указание на опущенный предикат. И таким предикатом может быть лишь сказуемое из предшествующей части фразы.
Следовательно, в полном виде вторая часть фразы способна выглядеть только так:
Вешенская имеют (!) прозвище (!) кобелями (!).
Иного — в тесных рамках русского синтаксиса — не дано.
Итак, что же перед нами? Свидетельство шолоховской малограмотности? — Несомненно. Но только ли малограмотности? Ведь и спустя четверть века, и в самом исправном виде примечание это все равно остается невразумительным — даже для читателя, что держит под подушкой Далевский словарь!
Отгадка у загадки, наверное, одна: автор романа намеревался дать развернутое примечание к реплике вахмистра. Но только намеревался — в дальнейшем, в том будущем, которого у него не было. А пока что автор ограничился беглыми пометами — указанием на то, что потребует разъяснений и о чем в данном примечании пойдет речь. Заметкой для себя, с недосказанностями и пропуском ясных для автора подробностей:
* Станицы имъютъ прозв.
=
"Станицы имъютъ прозв[ища]...
("прозвище" — это, конечно, от шолоховской бестолковости)...
* Вешенск. прозв. кобелями
=
"Вешенск[iе казаки] прозв[аны] кобелями"
Отсюда, кстати, и тире — Шолохов решил, что здесь зашифровано то же самое слово, что и в первой части,- "прозвище". А раз то же самое — можно его опустить. И не таких опускали...
А автор в чужие руки не дался... Ни в 1928 году, ни четверть века спустя... И не дастся — до самого последнего издания, на котором будет стоять: "М. Шолохов "Тихий Дон""...
* * *
А.Г. и С.Э. Макаровы установили, что ряд авторских примечаний в романе, свидетельствующих о трагическом непонимании Шолоховым текста произведения ("атаман", "Вересаев"), целиком заимствованы из доступных справочных пособий (первое издание "Большой Советской Энциклопедии" и "Литературная энциклопедия" 20—30-х гг.)[8].
Тверской энтузиаст борьбы за чистоту шолоховского имени А.В. Огнев в этой связи горестно сетует:
"<...> Макаровы в качестве доказательства (принадлежности романа не перу Шолохова. — З.Б.-С.) используют то, что Шолохов допускает чисто формальный — ошибочный — текст примечаний. Можно было бы принять в расчет эти обличения, если бы было точно установлено, что он (Шолохов. — З.Б.-С.) имел непосредственное отношение к примечаниям.
Макаровых не останавливает то, что в некоторых случаях специально оговаривается их (примечаний. — З.Б.-С.) авторский характер, например:
"Станицы имели каждая свое прозвище. Вешенская — Кобели"
Первый бой Григория Мелехова... 12-й Донской казачий полк на плечах неприятеля врывается в приграничный галицийский городок. Австрийские пехотинцы разбегаются по улицам предместья.
"Григорий шашкой плашмя ударил коня. Тот, заломив шею, понес вдоль улицы"
Вроде бы, все как надо... Тем не менее уже в первом книжном издании (1929) фраза подверглась переделке и стала выглядеть так:
"Тот, заломив шею, понес его вдоль улицы".
30-е годы — новые новости:
"Тот, заломив шею, понес его по улице".
Зачем? Ведь какая, собственно, разница: "вдоль улицы" или "по улице"?
Да все просто — прежнее "вдоль" столкнулось с переделанным началом следующей фразы. Раньше было:
"Над железной решеткой сада, качаясь, обеспамятев, бежал австриец без винтовки, с кепи, зажатым в кулаке".
А в 30-е годы стало так:
"Вдоль железной решетки сада..."
Понятно, что получившееся повторение —
"...вдоль улицы. Вдоль железной решетки..."
— взыскательного мастера не удовлетворило, и пришлось с одним "вдоль" расстаться. С тех пор читается так:
"...понес его по улице. Вдоль железной решетки сада, качаясь...".
Ну вот — с 30-ми годами разобрались... Но что заставило уже в 1929 году придираться к вполне приличной фразе?
Только одно — Шолохов не знал одного конкретного и совершенно специфического значения глагола "нести" — "лошади несут" —
"понесли, взбесились и помчали"
Так вот, "понес" — это, понятно, форма совершенного вида глагола "нести", но в значении, отличном от обычного,— не "таскать", а "взбеситься и помчаться".
Конь Григория понес — будучи ударен плоской стороной шашки.
Не поняв этого, Шолохов уж и вовсе растерялся, столкнувшись на той же странице с фразой:
"Конь прыгнул, всхрапнув, понес Григория на средину улицу".
То, что эта фраза произвела на Шолохова сильное впечатление, подтверждается первоначальной правкой, внесенной в предыдущий пассаж. Правка эта полностью ориентирована на последующую фразу:
"...понес Григория на средину улицы"
"...понес его вдоль улицы"
Мало того, через фразу скачет еще одна лошадь и опять что-то тащит:
"Мимо Григория вспененная лошадь протащила мертвого казака, и лошадь несла, мотая избитое оголенное тело по камням".
Так вот, эта фраза никаким изменениям не подверглась, а зря — именно в данной фразе мы встречаем глагол "нести" в том самом, недоступном Шолохову значении. Он-то решил, что лошадь несет мертвое тело, а дело обстоит совсем иначе. Тело лошадь "протащила", а "несет" она не тело, а себя самое — т.е. "понесла, взбесилась и помчала".
То, что лошадь обезумела, ясно из того, что она "вспененная". Лошадь-то никто не погоняет — всадник мертв, значит, мчится она по собственной воле, гонимая страхом перед висящим в стремени трупом.
Зато две другие фразы Шолохов мучил беспрестанно:
Было:
"понес вдоль улицы" — стало: "понес его вдоль улицы",
и наконец:
"понес его по улице".
Было:
"понес Григория на средину улицы"
стало:
"вынес Григория на середину улицы".
Но ведь на лошадей в этой главе возложена вовсе не транспортная функция — они лишь завершающий мазок картины всеобщего безумия. Безумен Григорий — "Распаленный безумием, творившимся кругом, занес шашку" над головой австрийца... Безумен австриец — бежал "обеспамятев"... Безумны лошади — несут...
А Шолохову ноша оказалась не по силам...
Ну, ладно — ну, не справился... И что же из этого следует?
Да, в общем-то, всё: язык Шолохова — это не язык автора. А раз автор романа и Шолохов говорят на разных языках, то мы имеем дело с двумя разными людьми.
Тяжела гражданская война. И особенно тяжко, что не далекая чужая земля, а родная околица обернулась театром военных действий. Правда, с другой стороны, противнику куда как хуже. Ему здесь каждая былинка враг, каждая щель — западня...
А казак — на своей земле. И пока враг мыкается по голой степи, казак тайными путями несет ему смерть.
В начале 1918 года Григорий воевал на стороне красных и со своими двумя сотнями двинулся на охват правого фланга "чернецовцев".
"Двадцать верст дали круга. <...> Балка, по которой двигались в обход, была засыпана снегом. Местами доходил он лошадям до пояса"
Лошадям — до пояса?! Это как? Может, всаднику до пояса? Вряд ли — там, где всаднику по пояс, лошадь тонет с головой. А снег не вода — не выплыть... Может, что-то есть такое в лошадях, что казаку известно, а нам невдомек? Вот Даль вспоминает, что бывают у животных "поясa"!.. Впрочем, тут же замечает, что так именуются
"поперечные полосы другой шерсти"
(Даль, III, 376).
