Читаем Те триста рассветов... онлайн бесплатно

Те триста рассветов…

Суровое небо Сталинграда

Весна на Курской дуге

Выходим на Днепр

«Святой» Мамута и шестерка с «Бостона»

С Павкой в сердце

Лидер

Талисман

Узник крепости Вюльцбург

Под крылом Восточная Померания

Со слезами на глазах…

полковник

Пустовалов Борис Максимович

Те триста рассветов…

.

Аннотация издательства: Автор этой книги лично знал героя гражданской войны писателя Николая Островского. Соседи по сочинскому двору, они дружили. И в воспоминаниях автора о тех встречах - малоизвестные страницы нашей истории, судьбы писателя, ранее недоступные для печати.

Борис Пустовалов, штурман «ночников», в годы войны совершил 300 боевых вылетов в небе Сталинграда, над Курской дугой, при форсировании Днепра, взятии Берлина. А это - 300 встреч с противником в лучах прожекторов, огне зениток, атаках истребителей.

Несколько слов от автора

Непостижима память людская. Казалось бы, годы должны размыть воспоминания о пережитом, притушить острогу воспоминаний о событиях войны. Но нет, живет военное лихолетье в памяти солдат, и никуда от него не деться. Бушует перестройка, уже третье послевоенное поколение уверенно входит в жизнь со своими представлениями о человеческих ценностях, казалось, досуг ли предаваться воспоминаниям о войне? Но разве наш опыт - не достояние истории, правда о которой сейчас нужна, как воздух?… Кто, как не фронтовики, передадут о былом не прописные истины, разве не нам с позиций прожитых лет поведать молодым испытанную на себе трагедию 30-40-х годов, о жестокости и несправедливости, не сломивших волю, не ожесточивших души, не вызвавших чувство пагубной мести и ненависти за поруганную честь отцов, искалеченные судьбы?

Сложные это вопросы, особенно для тех, кто не видел войны. Ответ на них не прост. И в своих воспоминаниях, возвращаясь к фронтовой молодости, первые строки я посвящаю нашему «маленькому герою», скромному труженику войны - самолету У-2.

На войне все подчинялось высшей цели - достижению победы. Отсюда часто возникали такие ситуации и решения, поверить в которые даже нам, фронтовикам, было трудно. Одним из таких, на первый взгляд, невероятных решений был приказ применять в боях легкомоторный учебно-тренировочный самолет У-2.

Мой однополчанин штурман Слава Еркин рассказывал: «Когда мне сказали, что буду летать на У-2, я посчитал это глупой шуткой, розыгрышем, оскорблением и едва не подрался с шутником на этой почве». Те же чувства испытывали все мы, летчики и штурманы, которых война загнала в город Алатырь, где предполагалось получить новую технику. В самом деле, рассуждали мы, что может сделать в бою тихоходная машина, обладающая скоростью 100 километров в час, мотором в 100 лошадиных сил и поднимающая [4] на борт 100 килограммов груза («три по ста», как мы тогда говорили)? Смешно и дико противопоставлять такой самолет истребителям противника со скоростями 500-600 километров в час и пушечным вооружением, зенитной артиллерии, способной разнести в щепки лучшие по тому времени самолеты. Да что артиллерия! Мы знали случай, когда один незадачливый пастушок из-за баловства запустил палкой в. летящий У-2 и сбил его, разрушив деревянный винт.

В войну мебельные фабрики выпустили более тридцати тысяч У-2, склеивая их из дощечек, фанеры и перкали. Он был начисто лишен средств защиты. До ноября 1942 года летчики У-2 летали без парашютов и даже личного оружия. Вот такой был самолет! И все же мы на нем били врага. Ведь малюткой У-2 управляли мужественные ребята, патриоты Родины, советские парни, для которых не летать и не сражаться с врагом было равносильно заточению в тюрьме. Многих одолевали сомнения, страх, обида на судьбу, многие сложили головы, прежде чем в боях образовалась та неповторимая тактика боевых действий, которая поставила У-2 в ряд эффективнейших средств борьбы. С 1942 по 1945 год на фронтах действовало около ста полков У-2.

Вначале немцы встретили появление этого самолета смехом и издевательскими листовками. Но прошло время, и они вынуждены были для борьбы с У-2 создавать в тактической зоне особые войска, оснащенные зенитной артиллерией, прожекторами, пулеметами. Они пытались применить против У-2 контрсамолет «Фюзелер-шторх» с превосходящими тактико-техническими данными. Одно время, особенно под Курском, немцы бросали против У-2 ночные истребители, приспосабливали для борьбы с «ночниками» и их аэродромами двухмоторный Ме-110, разворачивали диверсионно-подрывную работу - все с единственной целью: ослабить удары ночных бомбардировщиков. Но тщетно! Удары и урон немецким войскам нарастали, а психологическое воздействие на войска противника порой достигало критического состояния.

До разгрома немцев под Сталинградом и великого Курского сражения мы мало что знали о собственных ночных ударах по врагу. Летали до изнеможения, гибли в лучах прожекторов, в потоках зенитного огня, не задумываясь над ценой каждого боевого вылета. Немцы же судили иначе, и это представляет интерес, поскольку оценка противника - правдивое свидетельство эффективности боевой работы У-2.

Оценок множество. Это послевоенные воспоминания немецких офицеров и генералов, письма солдат, показания [5] пленных, штабные документы. Все они проникнуты одной мыслью: ночные бомбардировщики - ужасное средство войны, приносящее не только смерть, но и подавляющее психику, волю солдата, отнимающее у него силы, изнуряющее до крайности.

Интересно отметить, что память об У-2 настолько сильна, что даже в наши дни бывшие немецкие солдаты, уже глубокие старики, с ужасом вспоминают фронтовые ночи. Генерал-полковник авиации В. Решетников, Герой Советского Союза, в октябре 1987 года возглавлял делегацию советских ветеранов войны в США по случаю 50-летия перелета Чкалова через Северный полюс в Америку. С одним из участников встречи, американцем, у него состоялся примечательный разговор. Генерал В. Решетников рассказывает:

«…Сидевший напротив пожилой американец, как оказалось, пилот послевоенной поры, сообщил вдруг, что он тоже бывал в России, назвал при этом Белгород, Курск, Моздок…

- Вы немец? - выпалил я.

- Да, - смущенно признался он, - я служил в те годы в противотанковых частях. До сих пор не могу забыть, как под Курском нас по ночам бомбили У-2…»

Этот немец много помнил о войне, но больше всего наши ночные атаки.

Бруно Винцер в мемуарах немецкого офицера «Солдат трех армий» пишет: «Остаток находившейся в осаде дивизии никогда бы не удалось эвакуировать, если бы генералу Зейдлицу не удалось из Старой Руссы пробить дорогу к «котлу». Особенно опасными для этих путей снабжения оказались так называемые «швейные машины» - небольшие двухместные самолеты с превосходными летными качествами. Они появлялись каждую ночь и сбить их удавалось очень редко. Так как они обычно выискивали свои цели на дорогах, то солдаты прозвали их «потаскухами на шоссе». Они не только щедро поливали осколочными бомбами, но также сбрасывали листовки, которые были оформлены как пропуска и призывали перейти линию фронта. Кое-кого одолевал соблазн сдаться в плен, избавиться от ужасов и тягот войны».

А вот показания плененных под Сталинградом немецких солдат.

Бруно Шорт: «Каждую ночь мы ждали появления советских бомбардировщиков. Зенитная артиллерия бороться с ними не в состоянии. Они бесшумно прилетают то с одного, то с другого направления… Вот уже целый месяц мы по ночам не спим. Потери от ночных бомбежек очень большие».

Другой пленный: «Мы, как суслики в норах, лежим в [6] убежищах и высунуться на свет божий не можем. А когда выходим из убежищ, несем потери и опять потери. Ваши самолеты не давали нам возможности жить в домах. Мы все время были вынуждены сидеть в наскоро вырытых щелях и дрожать от мороза и страха за свою жизнь. За всю длинную зимнюю ночь нельзя было ни на минуту сомкнуть глаз. В полку обморожено не менее трети солдат. А сколько по этой причине зарыто в землю! Ведь стояли морозы до 30 градусов».

Солдат А. Хорт: «В ночь на 31 декабря 1942 года полк понес большие потери от бомбежек У-2. Прямым попаданием был разбит штаб 1-го батальона… От самолетов У-2 нам нет житья. Ночи холодные, а печи топить и разжигать костры нельзя. Самолеты У-2 их видят и сбрасывают туда бомбы. Они везде нас находит. Всю ночь приходится сидеть одиноко в траншеях, чтобы не иметь групповых потерь. От самолетов-штурмовиков можно спастись, их видно, а от У-2 невозможно…»

* * *

В годы войны мне довелось совершить 300 боевых вылетов.

Начал свою войну на У-2 под Сталинградом и закончил ее в мае сорок пятого на современном по тому времени фронтовом бомбардировщике А-20Ж «Бостон». Следы тяжелого ранения, ожогов и контузии, как бессрочное удостоверение, напоминают об этих трехстах боевых вылетах. И встают перед глазами лица погибших и умерших от ран. Болью сжимается сердце и сейчас от очередной печальной вести об уходе из жизни друзей-однополчан. Но всякий раз в сознании горячими толчками бьется вечный вопрос: а все ли мы сделали тогда на войне, чтобы счастливо жила наша Родина, чтобы родились люди, достойно продолжившие дело, за которое мы не щадили жизни?…

Об этом я и хочу рассказать. [7]

Суровое небо Сталинграда

…Мы брели по снежной целине, выбиваясь из сил и часто проваливаясь в сугробы. Казалось, не будет конца нашему пути. Мы давно потеряли счет времени. Утонули во мраке очертания самолета с задранным крылом, и теперь, куда ни посмотри, вокруг белела бесконечная заволжская мертвая степь. Сверху нас давили черные облака, под ногами свистела, струилась снежными языками поземка.

Колючий тугой ветер дул все время в лицо. Если он менял направление, я тотчас разворачивался так, чтобы он снова дул в лицо. И так часами мы ловили ветер на себя, чтобы не сбиться с пути и двигаться от линии фронта.

Всего несколько часов назад мы были в центре боя. По упавшему самолету, который с немецкой стороны хорошо был виден, стала бить пушка, истеричным воем залился крупнокалиберный пулемет, взметнулись осветительные ракеты. Совсем рядом рванули мерзлую землю разрывы мин. Несколько осколков с противным лопающимся звуком воткнулись в перкалевый бок поверженного самолета. Откуда-то справа через наши головы понеслись трассы встречных снарядов. Затем вновь ударила немецкая пушка, но уже где-то из-за наших спин.

Лебедев лежал, уткнув голову в снег, и не шевелился. Трудно было понять, жив он или нет. Я приподнялся на руках, чтобы сориентироваться, и тут же два хлестких удара опрокинули меня на спину. Какая-то сила рывком сбила с головы шлемофон, резанула по ноге. Это были осколки мины, разорвавшейся за спиной.

Некоторое время я прислушивался к боли, осторожно пробуя пальцы. Через висок к уху стекала теплая струйка крови. Но я был цел: нога действовала, глаза видели, пальцы на руках шевелились, и лишь рана на голове саднила и кровоточила.

Когда стрельба поутихла, я подполз к Лебедеву, перевернул его на спину и потащил вниз по склону бугра. Он стонал и не делал попыток помочь мне, хотя я очень быстро выбился из сил и все чаще падал в снег. [8]

Наконец я убедился, что обстрел не причинит нам вреда. Пулеметные и пушечные трассы теперь мелькали далеко в стороне над вершиной бугра, перекрещиваясь у темных, едва различимых очертаний самолета.

Немного отдышавшись, я пополз обратно.

- Ты куда? - прохрипел Лебедев.

- Надо самолет поджечь.

- Отставить! Кому он нужен, твой самолет, куча фанеры!

- Так положено. Самолет надо уничтожить, чтобы не попал в руки противника…

Фронт еще не выбил из меня живучую курсантскую натасканность - все делать по правилам. Умри, а выполняй инструкцию! Сейчас мне казалось, что нет более важной и ответственной задачи, чем поджечь самолет, предотвратить его пленение.

Лебедев перевалился через бок и сел на снегу.

- Ты кто по званию? - вдруг спросил он, с трудом шевеля разбитыми губами.

- Сержант.

- А я младший лейтенант, твой командир. Понял? Что дороже - твоя жизнь или самолет, который никогда не будет летать?

- Вася, не дури. Приказ надо выполнять.

Лебедев опустил голову на грудь. Разговор его, по-видимому, сильно утомил. Он с досадой махнул рукой:

- Ну, ладно. Только возвращайся быстрее.

…Я выстрелил в самолет из сигнальной ракетницы. Ракеты рассыпались искрами, но самолет никак не хотел гореть. Справа и сзади вновь потянулись трассы пулеметного огня, поднялась стрельба. Надо было уходить…

Лебедев шел медленно и трудно. Все чаще он сдавал, и я тащил его на спине. Он то и дело просил остановиться, чтобы перевести дух. Удар в грудь словно выбил из него силы. Когда я слишком отдалялся от него, чтобы разведать путь, он падал на четвереньки, обхватывал голову руками и в таком положении терпеливо ждал моего возвращения. Далеко на снегу, как камень, беспомощно чернела его согнутая спина. Мне было жаль командира, его муки словно передавались мне, но я всеми силами старался скрыть, свою боль, чтобы не дать Лебедеву отказаться от моей помощи.

Накатанный большак мы увидели одновременно. По его сторонам тянулись и пропадали в темноте два ряда снежных сугробов. Дальше идти было некуда. Зимний большак [9] в сталинградской степи для блуждающего путника большая удача.

Мы залегли по обе стороны дороги, еще раз проверили оружие и стали терпеливо ждать своей участи. Ко мне долетало тяжелое дыхание Лебедева. В предрассветной мгле чернело его разбитое осунувшееся лицо. То же самое, вероятно, видел и он. Я ощупал свои щеки, нос, губы. Правый глаз ничего не видел, губы распухли и кровоточили, на скулах образовался лед.

Медленно тянулось время. Иногда я словно проваливался в тяжелую дремоту, потом с непопятным ужасом просыпался, но через минуту вновь начинал засыпать. Невеселые картины осаждали меня. Первое же столкновение с боевой реальностью окончилось полным поражением. Сбит, допустил уйму досадных ошибок. Как возвращаться в полк без машины?…

Лебедев словно угадал мои невеселые мысли.

- Ты себя не казни, - хрипел он сквозь тоскливое посвистывание ветра, - ты сделал все как надо, бомбы в цель уложил… А вот я, брат, сплоховал. Надо было смелее угол выбирать на посадке, ведь учили же дурака. Выровнял машину тоже высоко, не учел, что мотор сдох. Бугор не заметил. Не летчик у тебя - дерьмо!

Слова боевого друга мало успокаивают. Рядом курится снежной пылью сугроб, неумолчно тонкими голосами посвистывает в бурьяне ветер. И вновь встают перед глазами картины недалекого прошлого…

* * *