Читаем Приговоренная. За стакан воды онлайн бесплатно

Я пишу из тюрьмы пакистанского города Шекхупура, где доживаю последние дни. Быть может, часы. Таков был вердикт трибунала, приговорившего меня к смерти.

Мне страшно.

Страшно за себя, за своих детей и мужа, которые страдают по моей вине: мою семью заклеймили.

И все же моя вера крепка, я молю Господа нашего милосердного о защите. Я так хочу вновь увидеть улыбки на лицах своих близких… Но понимаю, что мне вряд ли удастся дожить до этого дня.

Экстремисты никогда не оставят нас в покое.

Я никого не убивала, ничего не крала… Но по законам моей страны преступление, которое я совершила, много хуже. Богохульство — злодейство из злодейств, тяжелейшее оскорбление. Меня обвиняют в том, что я плохо отзывалась о Пророке. Под этим предлогом здесь избавляются от неугодных, независимо от их религии или мнения.

Меня зовут Аазия Норин Биби. Я — простая крестьянка из Иттан Вали, крошечной деревушки в провинции Пенджаб, в центре Пакистана. Тем не менее, теперь во всем мире знают, кто такая «Азия» Биби.

Но я не богохульствовала! Я невиновна! И страдаю, не совершив ни малейшего преступления.

Я хочу заявить на весь мир, что уважаю Пророка. Я христианка и верю в своего Бога, но каждый должен быть свободен в выборе религии.

Вот уже два года я под замком, мне запрещено говорить.

Наконец я хочу высказаться. Выкрикнуть правду.

Губернатор Пенджаба Салман Тасир и министр по делам религиозных меньшинств Шабаз Батти погибли потому, что поддерживали меня. Их убили фундаменталисты. Это ужасно. Даже животных не убивают с такой жестокостью. Я проливаю слезы, думая об этих людях и их семьях.

Салман Тасир говорил, что «в Пакистане времен наших отцов-основателей закона о богохульстве не существовало».

Любимый муж Ашику и адвокаты из «Фонда Масиха»[1], рискуя жизнью, продолжают заботиться обо мне. Благодаря им, а также многим другим людям, чьи имена из соображений безопасности должны остаться неизвестны, я могу написать вам из камеры, в которой погребена заживо. Прошу вас, не оставьте меня в беде.

Мне нужна ваша помощь.

В тюрьме дни и ночи похожи друг на друга. Время от времени я задремываю, но так и не могу по-настоящему заснуть. Стоит лишь немного забыться, как звуки тюрьмы вновь тревожат мой сон. Вот хлопнула дверь — смена караула. Звон связки ключей, шаги охранников, скрип колес тележки с супом — время обеда. Скрежет металлического ведра о пол в коридоре — вечерняя уборка. Или, может, уже наступило утро? Я медленно умираю. Безболезненно, но ужасно медленно…

Сейчас я не в состоянии описать то, что чувствую. Страх, это точно… Хотя он уже не мучает меня так, как прежде. Первые дни мое сердце стучало как барабан. А сейчас оно почти успокоилось. Я перестала постоянно вздрагивать. Рыдания прекратились. Но слезы никуда не ушли, иногда я вновь начинаю плакать.

Слезы — мое утешение. Они говорят мне, что я еще не сдалась, что я невиновна и то, что обрушилось на меня — несправедливо.

По решению трибунала в Нанкане меня не только бросили сюда, в холодную промозглую камеру, где так тесно, что разведя руки в стороны, я могу дотянуться до стен, но и лишили права видеть моих пятерых детей. Обнимать их, рассказывать сказки о людоедах и принцах, которые в детстве я слышала от мамы.

По вечерам я острее чувствую разлуку с ними, которая для меня даже мучительнее тюрьмы. Не иметь возможности прикоснуться к ним, почувствовать их…

Я отдала бы все, что имею, за то, чтобы провести хоть одно мгновение рядом с ними, дома, растянувшись вшестером на нашей большой кровати. Я смеюсь, вспоминая, как прошлой зимой бесконечно боролась со вшами, а Ишам, моя младшенькая, пряталась от расчески в корзине для белья.

Тогда мой муж начинал пугать их что, если не принять меры, то вошь, напившись крови, может вырасти до размера крысы.

— Крыса? В моих волосах? — взвизгивала Ишам и пряталась у меня под туникой…

Боже, как я любила эти моменты!

Да, Боже, тот самый, из-за которого я оказалась здесь. Сколько еще будет длить Он мою агонию?

Я всегда была доброй христианкой, и если я так тоскую по своим детям, то, наверное, была им хорошей матерью. Так за что же я наказана?

Я была так же невинна, как Мария, когда муж взял меня в жены. И потом его мать каждое Рождество поздравляла его с тем, что он сделал такой выбор.

Порядочная жена, хорошая мать, добрая христианка… которая теперь годна лишь для виселицы.

Я не слишком много знаю о мире за пределами моей деревни. Я необразованна, но могу отличить добро от зла. Я не мусульманка, но честная пакистанка, католичка и патриотка, преданная своей стране так же, как Богу. У нас с мужем есть друзья-мусульмане, и они никогда не принижали нас. Да, нам порой жилось нелегко, но мы всегда чувствовали себя на своем месте и были довольны тем, что имели. Конечно, христианам в Пакистане приходится вести себя скромнее. Многие считают нас гражданами второго сорта, нам достается только тяжелая, неблагодарная работа. Но меня вполне устраивала моя жизнь в Иттан Вали. До этой истории я была счастлива.

После того, как меня приговорили к повешению, ко мне стали приходить разные люди, влиятельные персоны, даже иностранцы. По крайней мере, так было в начале, потому что сейчас меня полностью изолировали. Теперь я могу видеться только с моим мужем и адвокатом.

Я так и не поняла, кто же были те люди, но они помогли мне. Похоже, тем, кто живет за пределами моей страны, сложно поверить, что здесь с мошенниками, убийцами и насильниками обходятся лучше, чем с теми, кто оскорбил Коран или пророка Мухаммеда. Но я всегда знала об этом. Для христианина выказать хоть малейшее сомнение в исламе — прямая дорога в тюрьму, а после — на эшафот.

Отныне я не вижу ничего кроме решеток, мокрого пола и почерневших стен. Запах слизи, мочи и пота пропитал все вокруг. Даже для деревенской девушки такая вонь нестерпима. Мне казалось, что со временем я привыкну, но нет. Это запах смерти, запах отчаяния…

Не знаю, сколько мне еще осталось. Всякий раз, когда дверь камеры открывается, сердце начинает биться чаще. Я в руках Господа, и не знаю, что со мной будет. Это жестоко, ужасно.

Девушка из полей сахарного тростника — вот кто я. Когда муж впервые коснулся меня, он сказал, что моя кожа сахарная на вкус. Я рассмеялась: мама предупреждала меня, что все парни в деревне говорят это в первый раз, и никто не знает, откуда взялась такая нелепая идея. Мы с подружками потешались над этим, представляя, что мальчикам в классе объясняют у доски, как устроены девочки. Одна из нас изображала учителя:

— И не забудьте сказать ей, что ее кожа сахарная на вкус.

Нам едва исполнилось пятнадцать, а разница между мной и подружками-мусульманками уже чувствовалась. Например, во время Рамадана я пряталась, чтобы попить воды днем, ведь мусульмане должны были поститься от рассвета до заката. Но тем не менее я не чувствовала себя отрезанной от подруг. До тех пор, пока не попала в тюрьму. Прежде, несмотря ни на что, я была одной из них.

Сегодня же я присоединилась к пакистанским богохульникам. Не важно, виновны они или нет, их жизнь перевернулась.

В лучшем случае, она будет разрушена долгими годами тюрьмы. Но чаще всего обвиненные в таком страшном преступлении — будь они христиане, индуисты или мусульмане, — погибают в застенках от рук сокамерников или охранников. А если в исключительных случаях «богохульники» выходят из тюрьмы, то на свободе их, как правило, все равно убивают.

В моей стране богохульство — несмываемое пятно. Даже оказаться под подозрением — уже преступление в глазах религиозных фанатиков, которые судят, приговаривают и казнят во имя Господа. А ведь Аллах — это чистая любовь.

Не понимаю, как люди могут причинять зло, оправдываясь верой. Хотелось бы надеяться, что мы — прежде всего мужчины и женщины, а уже потом представители какой-либо религии.

Сейчас я глубоко сожалею о том, что не умею ни читать, ни писать. Только теперь я поняла, насколько серьезным препятствием это может стать. Если бы я умела читать, возможно, я не сидела бы в этой камере, и наверняка могла бы хоть отчасти контролировать ситуацию. Но вместо этого я оказалась жертвой обстоятельств и продолжаю ею оставаться. По словам журналистов, десять миллионов пакистанцев готовы убить меня собственными руками. Мулла Пешавара даже обещал за мою голову целое состояние, 500 000 рупий — столько стоит красивый дом с тремя комнатами и всеми удобствами. Не понимаю, за что на меня так ополчились. Я всегда с почтением относилась к исламу, меня воспитывали в уважении к этой религии.

Я даже радовалась тому, что в нашей маленькой деревенской школе мои дети учатся читать священную книгу мусульман.

Я стала жертвой огромной коллективной несправедливости. Вот уже на протяжении двух лет я в заключении, скована, связана, отлучена от мира и жду смерти.

Я, Азия Биби, не преступница, но виновна в том, что меня считают виновной. Быть христианином в Пакистане всегда было зазорно, но теперь я уже начинаю думать, не приравняли ли это к преступлению.

И все же, сидя в тесной камере без окон, я хочу выразить свою ярость, хочу, чтобы весь мир узнал о том, что меня собираются повесить.

В чем же моя вина? В том, что в сорокаградусную жару я сделала глоток воды из колодца, принадлежащего мусульманкам, отпила из «их» стакана.

Меня, Азию Биби, приговорили к смерти из-за жажды.

Меня бросили в тюрьму за то, что я пользовалась тем же стаканом, что и мусульманки. Эти глупые деревенские бабы считают нечистой воду, поданную христианкой.

Господи, я не понимаю, за что Ты обрекаешь меня на такие муки?

Я хочу, чтобы мой слабый голос поднялся из этой грязной ямы и изобличил всю несправедливость и варварство. Чтобы все, кто желает моей смерти, узнали о том, что я много лет проработала на семью богатых чиновников-мусульман.

Я хочу рассказать тем, кто меня обвиняет, что эти добрые мусульмане не были оскорблены, что христианка готовит им еду и моет посуду. Шесть лет я посвятила им, они стали мне второй семьей и любили меня как собственную дочь!

Я ненавижу этот закон о богохульстве, из-за которого было убито столько ахмадистов, христиан, мусульман и даже индуистов. Сколько таких же невиновных людей, как и я, оказались в тюрьме из-за этого закона!

Почему же политики допускают подобное?

Только губернатор Пенджаба Салман Тасир и министр по делам религиозных меньшинств Шабаз Батти осмелились поддержать меня, публично осудив этот отсталый закон, который сам по себе является богохульством, ведь он лежит в основе притеснений и расправ во имя Господа.

Этих двоих храбрецов убили за то, что они восстали против несправедливости.

Один из них был мусульманином, другой христианином. Оба прекрасно понимали, что рискуют жизнью. Но, несмотря на все угрозы, эти достойные гуманисты не отказались от борьбы за религиозную свободу, за то, чтобы христиане, мусульмане и индуисты могли жить счастливо бок о бок на исламской земле.

Да, они заплатили за свои убеждения самую высокую цену. И все же то, что мусульманин и христианин пролили кровь ради общего дела, вселяет надежду.

Но запуганное правительство подчиняется диктату фундаменталистов, и потому, по словам Ашика, ужасный закон о богохульстве никогда не будет изменен.

А значит, он будет и дальше отбирать невинные жизни.

Я должна вновь предстать перед судом, чтобы подать апелляцию и опротестовать мой смертный приговор. Но я уже не верю в справедливость суда, который сваливает всю вину на маленьких людей вроде меня. Даже если каким-то чудом я доживу до пересмотра приговора, то позже меня все равно убьют.

История простой крестьянки — моя история — вдруг стала делом государственной важности.

Отныне я — Азия Биби — символ закона о богохульстве, и с этим я ничего поделать не могу.

Такое чувство, будто я упала в бездонную черную дыру, из которой мне уже не выбраться. И я с ужасом ожидаю своего часа. Если меня и освободят, я не дам ломаного гроша за свою жизнь в Пакистане. Мне нужно будет найти страну, которая примет меня, потому что на родине я не нужна. Я буду вынуждена бежать из любимых земель, но ярость, накопившаяся за два года в тюрьме, дает мне силы: теперь я готова жить, пусть даже за границей, со своей семьей, которой тоже угрожает гибель.

Здесь никто не хочет меня слышать, поэтому я всем сердцем надеюсь, что мой слабый голос выйдет за пределы Пакистана. Моя жизнь ничего не стоит, и религиозные фанатики успокоятся, только совершив жестокую расправу. Еще я хочу, чтобы мое свидетельство послужило другим людям, как и я несправедливо обвиненным по закону о богохульстве.

Молю Деву Марию дать мне сил вытерпеть разлуку с моими детьми, которые не понимают, отчего их мама так внезапно ушла из дома.

Каждый день Господь помогает мне мириться с этой ужасной несправедливостью, но сколько еще я выдержу? Месяцы? Годы?

Ежечасно я молюсь о том, чтобы выжить, но чувствую, что силы покидают меня, прежней стойкости больше нет, и я не знаю, сколько еще смогу бороться с издевательствами и чудовищными условиями жизни.

Мой мир рухнул в одночасье.

Тот июньский день не предвещал ничего неожиданного, и я даже в страшном сне не могла представить, что это воскресенье навсегда перевернет мою жизнь.

14 июня 2009 года так глубоко запечатлелось в памяти, что я до сих пор помню все в мельчайших подробностях.

В то утро я проснулась раньше обычного, чтобы успеть на сбор урожая фалсы[2]. Добрая торговка Фарах рассказала мне об этом.

— Если хочешь, можешь завтра пойти собирать ягоды. Это на окраине деревни — ну, ты знаешь, в поле богачей Надим, которые живут в Лахоре. Они заплатят 250 рупий.

— Большое спасибо, Фарах, надо будет сходить, — ответила я, взяла цукаты и ушла.

По воскресеньям Ашик не работает в мастерской по заготовке кирпичей. Это его заслуженный выходной. Поэтому, когда я собралась, он еще крепко спал в нашей большой кровати, обнимая двух дочек, утомившихся после долгой учебной недели.

Перед выходом я посмотрела на них с нежностью и возблагодарила Господа за то, что Он подарил мне такую прекрасную семью.

Я постаралась открыть дверь как можно тише, ведь петли скрипели: я уже несколько дней просила Ашика смазать их, но у него дурацкая привычка пропускать мимо ушей мои слова, так что все приходится повторять по сто раз. Задвижка не поддавалась, пришлось надавить на нее… Щелк!