Читаем Трещина в могильной плите онлайн бесплатно

«Индеец улыбается. Он думает, что ковбой – его друг.

Ковбой улыбается. Он надеется, что ему удалось одурачить индейца.

Тогда он сможет использовать его»

Надпись с обложки альбома «Entertainment!» группы «GangOfFour»

От автора

Могу сказать, что «Трещина» – это нечто крайней степени паршивости. Тем не менее, называя это бессмысленным бессюжетным замесом, я навряд ли ошибусь в своем суждении. Работа над «Трещиной» велась мной в едва осознанном возрасте, но это не может служить оправданием тому, что изложено ниже. Можно считать, что это, в какой-то степени, произведение человека, впервые получившего паспорт и решившего, что он имеет, наконец, право излагать свои нездоровые детские мысли.

Предисловие

Прежде всего – немного о вещах совершенно очевидных. О том, что вспоминать события, случившиеся очень давно – довольно глупо и, как бы странно не прозвучало, мерзко. Это причиняет только боль и ничего больше. Всем известно, что приятные воспоминания уходят на задний план. Огромное количество вещей ускользает от внутреннего взора, и, обычно, человеку запоминаются только самые яркие и, опять же, негативные эпизоды. Запоминается момент из фильма, на котором ты умудрился опрокинуть на себя пол-литра яблочного сока. Отлично вшивается в память какой-нибудь незначительный кусок книги. Идиотский анекдот, рассказанный на каком-то празднике, иногда остается с нами на всю жизнь. Все мы знаем с десяток таких шуток. Позже складывать эти кусочки невообразимо сложно, из-за чего возникают сомнения в подлинности этих самых воспоминаний. Мнения разнятся, и уже никто не помнит, как оно все было.

Есть и такие истории, которые никогда не забудешь, даже если очень сильно захочешь. Так происходит по разным причинам. Возможно, вы вспоминаете эту историю каждый божий день, проговаривая про себя леденящие душу подробности (здесь, очевидно – первое посещение школьного туалета), может, кто-то регулярно вам напоминает о прошлом (а вот когда ты под стол пешком ходил…), впиваясь словами под кожу. Вполне вероятно, воспоминание сильно засело в вашей памяти, как энцефалитный клещ. Об этом я, как можно было догадаться, и собираюсь поведать.

Сегодня, к счастью, я проснулся снова. В голове пульсировали мысли о всяких бессмысленных историях, которые кроме меня уже никто, может, и не вспомнит. Порой, в эти минуты, на меня накатывает ужасное одиночество. Куда же ушли все эти годы, бесповоротно минувшие? Казалось бы, те воспоминания в твоей голове по-прежнему живы, присутствуют здесь и сейчас, живут своей жизнью, генерируя всевозможные варианты развития событий. Можно погрузиться в них и забыть обо всем. О том, что ты беспомощный старик, хватающийся за жизнь тонкими, цепкими, старыми с пигментными пятнами руками. О том, что тебя много лет никто не вспоминает, кроме медсестер и санитаров. О том, что все, кого ты знал на своем веку, уже давно покоятся на городских кладбищах. И даже о том, что до конца своей долгой жизни ты вынужден существовать в доме для престарелых. Но такие вещи сложно забыть, если они окружают тебя постоянно. Недели бесцельного существования перерастают в месяцы, месяцы ожидания чего-то нового и хорошего – в годы, а года – в десятилетия. С этим ничего не поделать. Такова участь стариков, единожды оступившихся с намеченного пути тогда, в молодости, потерянных и униженных сейчас. Проклятых, в конце концов.

Под конец своей жизни я, наконец, нашел название состоянию, в котором оказался. Болото – никак иначе и не назовешь. Во всяких приключенческих фильмах, если герой попадает в болото, то его непременно вытаскивают, измученного, уставшего, но живого. Суют ветку, палку, веревку – все, за что можно зацепиться. Удивительно, но персонаж вечно выживает в таких ситуациях. Либо благодаря своей смелости и отваге, либо из-за замечательных друзей, которые не бросают своих, либо из-за удачного случая. А может быть просто потому, что режиссер – недалекий стереотипный кретин. Собственно, все, что можно увидеть на большом экране, жуя попкорн и запивая газировкой, не деле полный бред.

Разумеется, все болота разного размера и глубины, но имеет ли это значение, если рано или поздно ты погрузишься туда с головой и поймешь, что больше не можешь дышать?

Я пытался выбраться из своего болота еще в детстве. Тогда я был совсем молод и имел искаженные в общепринятом понимании понятия о жизни. Я ненавидел всех стариков без исключения. Встреть я себя самого постаревшего в восемнадцать лет, наверное, подумал бы: «надо же, какой ничтожный старый ворчун? Бьюсь об заклад, он уже не в состоянии внятно говорить или мыслить. Что могло довести человека до такого ничтожного вида?».

Раньше я чувствовал превосходство над человечеством. Я смотрел на всех свысока, иронично улыбаясь и изображая, что их жизнь ни в коей мере меня волнует. А так, конечно, иногда интересно было послушать. Тайком.

Я был писатель, в своем роде. У меня была книжка с гадостями. Однажды я дописал ее. Я отправил сие чудо везде, где мог, и, разумеется, не получил ответа. С тех пор ни одно из своих произведений я не относил в издательство – благо, хватало разума не совершать столь крупных ошибок… Едва ли все это имеет значение сейчас, когда мои жизненные силы на исходе.

Я все реже встаю со своей синей койки. Раньше я проводил большую часть времени на ногах, теперь же спускаюсь вниз только затем, чтобы съесть свой скудный завтрак и ужин посреди таких же никчемных стариков, как и я сам, в красивом белом зале с высоким потолком, древними желтыми шторами и огромными люстрами. Иногда я могу прогуляться по парку. Много читаю, даже больше, чем в юности. Из-за бессонницы читаю ночами, ухудшая свое и так изрядно испорченное зрение. Мало ем, мало сплю – типичный старик. Смотрю в зеркало и пугаюсь – неужели так я и умру, никем не признанный, никому неизвестный, старый и больной? Врач посоветовал вести свои записи, ворошить воспоминания, и, чтобы окончательно не замкнуться в себе, общаться с людьми. Это тяжело – разговаривать с живыми мертвецами. У таких людей целая куча скелетов в шкафу, которые они настойчиво прячут. Хотя, разумеется, всех их тайны покажутся абсолютно жалкими. Этакое смутное откровение, признание в мелких грешках и неудачах.

Но это, как водится, всего лишь нытье. Никто не признается, что обделался.

Пролог, или анекдот про старый шкаф

Когда-то, будучи молодым и полным сил, в поиске интересных историй для вдохновения я забрел в один дом престарелых, чтобы пообщаться с неким Альбертом Георгиевичем. Он был чертовски стар. Насколько я помню, мне сообщили перед встречей, что он все еще сохранял здравость ума и рассудок, и это меня удивило не на шутку. Я был убежден, что все до одного старики – шизофреники или беспомощные идиоты. Я направлялся к дому престарелых с тем чувством, с каким человек проходит мимо отделения тяжелобольных, обреченных на смерть. Когда ты попадаешь в такое место, задаешь себе вопрос: «А что, если бы я оказался на месте этих людей?». Вопрос этот, ясное дело, детский.

Переговорив с полноватой женщиной у входа, я узнал, что старик готов встретиться со мной и примет с большим удовольствием. Меня спешно довели до его комнаты, выделив на разговор с ним около часа, дабы, видите ли, не утомлять древнего.

В комнате пахло вовсе не старостью, а чем-то другим, древним. Внутри не было просевшей до пола убогой кровати или стен в трещинах, как я представлял себе все дома для престарелых. Скорее, ее убранство напоминало музей. Не знаю, почему, но Альберт был первым стариком, кто вызвал у меня уважение, пусть и на довольно короткий срок. Он выглядел таким внушительным и солидным, что я всерьез задумался о его прошлом. Кем был этот человек полвека назад? Было бы смешно, если он, скажем, всю жизнь развозил мусорные пакеты или устанавливал унитазы.

Я усмехнулся от этой мысли.

Улыбнувшись, старик чуть подвинул свою инвалидную коляску, издавшую пронзительный скрип, и протянул мне сухую, как пергамент, руку. Ее было страшно пожимать – казалось, сожмешь слегка, и она треснет, а затем и вовсе рассыплется вместе со своим владельцем. Но больше всего меня поразили его зубы. Желтые, с сероватым оттенком, они выдавали в Альберте заядлого курильщика. Целую секунду я стоял в замешательстве, но затем торопливо протянул руку в ответ:

– Михаил Рош. Начинающий журналист.

– Да-да, Майкл Рош-ш-ш, – повторил он, словно смакуя каждое слово. – О чем пишешь, сынок? Что завело тебя в нашу славную обитель?

Меня зверски раздражало это «сынок». Я непроизвольно скривился. Во-вторых, «Майкл» звучало… Ну, плохо. Наверное, он принял меня за иностранца.

– Пока что – ни о чем, – вновь зло усмехнулся я, – «собирай факты, из них разовьётся мысль». Насколько я знаю, у вас есть какая-то история. Поговаривают, люди приезжают сюда, чтобы услышать ее из ваших уст.

Старик наградил меня дружелюбным взглядом, который обещал много интересного. Вероятно, это было вызвано моим знанием фразы, которую вешают в каждом учебном заведении. Разве что это могло ему понравиться.

Альберт постоянно перескакивал с события на событие, будто сомневался, стоит ли мне что-то рассказывать. Он долго тянул, увиливая от нужной темы каждый раз, когда его монолог касался волнующей меня тайны. К тому моменту, когда она все-таки решил рассказать мне то, зачем я собственно и пришел, он уже успел поведать мне немного не особо интересных, но довольно полезных в плане жизненного опыта история. Ясное дело, они были до ужаса древними и глупыми. Когда Альберт взял передышку, прежде чем начать очередной рассказ (возможно это было невоспитанно с моей стороны), я намекнул ему на цель своего визита, так как больше ждать был не намерен:

– Вы, кажется, хотели мне рассказать какую-то конкретную историю из вашей жизни? Не хочу показаться невежливым, но за этим я сюда и пришел, – я посмотрел выжидающим взглядом на старика, на что он ответил мне сверлящим взглядом своих подслеповатых глаз, покрытых тонкой пленкой. Когда-то, в его глубокой юности, скорее всего, у него были голубые, искрящиеся глаза. Сейчас же это были два потускневших глазных яблока, совсем как у мертвеца. Он пялился на меня несколько секунд, от чего мне даже стало неловко за свою дерзость. Я поерзал в кресле, сам того не замечая. Старик внезапно ответил хрипловатым голосом, от которого у меня пробежали мурашки:

– Да, собирался.

– Так о чем же пойдет речь в вашей истории, – продолжал давить я, осмелев, – или, может, вы вовсе не хотите ей делиться, и мы вместе зря теряем время?

– Ну, что ж, – начал он, – раз вы так желаете узнать, – и вдруг снова замялся, но словно собравшись с силами, он продолжил, – речь пойдет о моем брате, о Колине.

Я уже было решил, что услышу отборный бред из уст этого старого шкафа, и приготовился к тому, что буду долго корить себя за потерянное время. Я лениво пробормотал, что готов выслушать, и Альберт приступил:

– Я родился в Лондоне в одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Моя история началась девятью годами позже. Были страшные времена, над миром нависала война… Моя семья, к счастью, не нуждалась в чем-либо, отец неплохо зарабатывал, и мы достойно жили, по крайней мере, лучше, чем остальные люди в нашем городке. Я не знал горестей войны, и считал себя… Счастливым человеком. Тогда я жил в Лондоне, и отнюдь не в доме для престарелых, – он грустно улыбнулся, – Лондон – ужасный город. Точнее, он был таким в мои восемь с лишним лет. Не очень приятно натыкаться на улице на мертвых или раненных, вздрагивать от звуков бомбардировки и знать, что сегодня может не повезти одному из твоих родных. В городе не было ничего для таких активных детей, как я. Гулять было негде, площадок вовсе не было… Я посещал школу и шел домой. Делал уроки, читал книги, слушал пластинки отца. Он любил классику и джаз, а я любил его. Он приходил очень поздно, и от него пахло смесью сигарет и машинного масла. Моя мать… Она была обычной прачкой. Честно говоря, я не любил ее так сильно, как отца. У нее были очень жесткие руки и все в мозолях. Она была настоящей трудягой того времени. Вы удивитесь, но тогда это было довольно хорошей работой для женщины. Вы ведь писатель?

– Журналист, скорее, но какое это имеет отношение к вашей истории?

Мне пришлось немного соврать. Я вообще-то, был никем. Просто приходилось представляться хоть как-то. Того требовала ситуация, в которую я попал, и которая, в последствии, сильно повлияла на мою жизнь. Многочисленные долги, в которые я ненавидел влезать, попытки забыть то, что произошло несколько лет назад, поиск нормальной работы, на которой пришлось бы горбатиться и многое другое довели меня до того, что все свои взгляды на жизнь пришлось пересмотреть. К тому моменту я усвоил, что никогда не примусь за работу вообще.

– Хорошо. Пообещайте мне, что не будете использовать эту историю, – он сжал мою руку очень сильно, – до самой моей смерти. Я протяну не больше года в этом месте.

– Я обещаю.

Не знаю, на кой черт, но обещание я ему все-таки дал. Обманул наглым образом, разумеется. Не останавливаться же на полпути из-за такой ерунды? Старики ужасно мелочны. Какой им толк от их истории, пылящейся где-то в глубинках умирающего разума под покровом стареющего беспомощного тела? Но все-таки старик получил то, что хотел. Альберт благодарно посмотрел на меня и заговорил снова:

– Мой брат был очень маленьким. Я не знаю, сколько ему было, но я очень его любил. Он был крошечным лучиком солнца в нашей жизни. Маленькие дети в войну – это как надежда на то, что этот мир еще способен на лучшее. Конечно, он много кричал и не давал спать. Но я мог терпеть это ради него. Я ждал того момента, когда он подрастет и я буду водить его в школу, держа за руку. Или играть в настольные игры. Да что угодно, лишь бы скрасить свое одиночество, – старик замялся и достал платок, синий, замаранный и очень старый. Я предложил ему свой, но тот наотрез отказался. – Лето тысяча девятьсот сорок седьмого года выдалось ужасно жарким. Смрад, которым провоняли улицы города, и пыль поднимались в воздух. Даже на высоте двух метров дышать было трудно. Мать не могла гулять с Колином как следует. А потому… Потому он провел то свое последнее лето в клетке для куриц. Забавно, не так ли? Маленький ребенок в клетке, висящий над пропастью этажей!

Он вытер слезу. Я заволновался. Вдруг старик совсем расклеится, и тогда мне придется объяснять сиделке и врачам, чем я мог так расстроить пожилого человека. Меня немного напугала фраза «то свое последнее лето». Я немного напрягся, но старался не подавать виду. Не хотелось потерять нить истории, – возможно, это было то, что я искал.