Читаем Боги своих опознают-2 (СИ) онлайн бесплатно

Начало здесь http://samlib.ru/editors/l/likol/bogiswoihopoznajut-1.shtml

Несколькими днями позже случилось Генриху проезжать по лесу, и увидел он, как выбежал из-за деревьев мальчишка, ростом не больше чем по пояс взрослому мужчине, босой, в рубашке из некрашеной холстины, в штанах из единого куска грубой ткани, обмотанного вокруг ног. Увидев рыцаря, мальчик бросился наперерез коню, так что пришлось Генриху твердой рукой на скаку остановить вороного.

-Беда, добрый господин Генрих! - отчаянно кричал он, и горло его перехватывали слёзы. - Без суда и закона заковал в цепи моего старшего брата Альфа наш господин рыцарь Пессетайн, а брат был вольный пахарь, и ничем не заслужил рабского клейма. Если бы узнал о том судья или чиновник нашего доброго императора Оттона, ни мгновением не заколебались бы повелеть, чтобы вернули свободу моему брату.

Генриха и Маргерию знали, как защитников простого люда, да и к рыцарю Пессетайну Генрих питал не столько вражду, сколько презрение, потому ни минуты не раздумывал, чтобы ответить мальчику:

-Уж нет среди живых императора Оттона. Не нужна мне помощь императорских чиновников, ни чья бы то ни было, чтобы своей рукой вернуть свободу твоему брату, даю тебе в том слово рыцаря. Ступай в мой замок, там тебя покормят и одарят чистой одеждой, вместо твоих лохмотьев, пристойных нищему галльскому серву, а не германскому вольному пахарю, потому что супруга моя Маргерия щедра к бедному люду.

Сказав так, Генрих повернул коня к замку Пессетайна, и застал хозяина обедающим на вольном воздухе, за столом, поставленным лишь для него одного в саду под сенью деревьев.

-Пессетайн, - не слезая с седла крикнул Генрих, - стало мне известно, что ты силой держишь в оковах свободного германца, который не ставил тебе креста под кабальной грамотой. Не доживешь ты до захода солнца, если не пойдешь и не исправишь сей же час свое беззаконие.

А Пессетайну случилось в тот день хлебнуть лишнего, забыл он, что Генрих с мечом в руке страшен для врагов, и отвечая ему, следовал, вопреки своему обыкновению, не лукавому расчету, а оскорбленному чувству сеньора, который сидит на своей земле:

-Не видел ты разве, как вороны клюют гниющую плоть, Генрих из Званштейна? - запальчиво спросил он. -И с тобой то же будет, если будешь так разговаривать со мной.

Долго ли хорошему бойцу одолеть в честном бою того, кто всю жизнь нападал только из-за угла, кто бил только того, кто удара не ожидал? И пяти минут не продержался против Генриха Пессетайн, а уж можно было звать попа и могильщика. Стер Генрих кровь с меча и сказал слугам убитого, что в смущении наблюдали за поединком с почтительного расстояния:

-Снимите оковы с пахаря Альфа, и пусть он идет своей дорогой.

-Не можем того исполнить, - бледнея от страха, ответил старший из слуг. - Продал наш господин, рыцарь Пессетайн, Альфа сарацинским торговцам, что приходят с полудня, и увели они его в подвластную маврам землю Испанскую.

-Давно ли то было? - спросил Генрих.

-Уж неделя прошла. А меньшой брат его Виль всё убивался по Альфу, пока один карлик, который пришел в наши края откуда-то из-под Нёрдлингена, а может быть, из более далеких мест, не надоумил его искать защиты у твоей милости.

-Долго же думал ваш карлик, - сказал Генрих, и направил не успевшего остыть коня к замку Званштейн.

А во дворе замка упражнялись в то время во владении мечами Молчан, Бруно и Томас, трое самых верных дружинников Генриха. Увидев приближение своего господина, вложили воины мечи в ножны и приветствовали его, как подобает добрым вассалам. Генрих спешился и поведал всем троим о том, что произошло.

-Видите теперь, что ничего мне осталось, как ехать в землю Испанскую, - закончил он свой рассказ.

-И мы за тобой, - сказал славянин Молчан.

-И мы за тобой, - эхом повторили Бруно и Томас.

-Плохо вы слушали меня... Тому мальчишке я дал слово, что освобожу его брата один, и ничья рука не будет помогать мне.

-А нам ты что велишь делать? - почти раздраженно спросил Бруно.

-И в мое отсутствие, и всегда должны вы служить вашей законной государыне, а моей жене Маргерии. Ибо она ваша повелительница, а я только первый из ее воинов.

Так и случилось, что должна была Маргерия остаться править княжеством одна, лишенная как общества верной своей подруги Кларамонды, так и супруга своего Генриха, отъезд которого в Испанию она грустным взглядом провожала с самой высокой башни замка.

* * *

Когда Кларамонда проснулась, солнце стояло высоко, и его лучи через открытую дверь падали внутрь дома, освещая гроб с мертвецом на столе, сама же она по прежнему пребывала в тени, завернутая в плащ. Слышны были шаги людей, приближавшихся к домику, поэтому девушка не стала менять свою позу, только поудобнее перехватила рукоятку ножа.

В проеме двери появились четыре человеческие фигуры, окружившие с углов дубовый ящик и поднявшие на руки. Когда гроб вынесли наружу, Кларамонда, немного подождав, вышла следом. Ночью было не разглядеть, но теперь обнаружилось, что загадочное строение с дверью, обращенной к лесу, располагалось в сравнительно близком соседстве с деревней, к покосившимся домикам которой устремились люди, пришедшие воздать последний долг покойному. По мере того, как гроб проносили по единственной улице, люди в некрашеной домотканой одежде по одному или по двое выходили из домов, присоединяясь к процессии, так что на сельском кладбище собралось достаточно людей, чтобы Кларамонда могла, низко надвинув на лоб капюшон плаща, присоединиться к толпе; из любопытства желая узнать побольше, она оставалась рядом, пока комья черной земли не начали сыпаться на дубовую крышку, но вместо разговоров довелось ей услышать только скорбный хор христианского песнопения. Размышляя о значении странного происшествия, Кларамонда была вынуждена пешком продолжать свой путь, потому что твердо решила добраться до тех мест, где ей и Маргерии выпало провести нескольких счастливых дней.

* * *

На солнце солома, покрывавшую крышу хижины, казалось белой, как серебро. У входа стояла дубовая скамья, сделанная добротно, как большинство вещей во владениях Маргерии. Сама правительнице в данный миг сидела на ней, башмачком рисуя на земле поле для игры в мельницу, а дети крестьянина, тесно обступив ее, смотрели не отводя глаз.

С недавних пор стала Маргерия спрашивать себя: "Отчего Боги не дают нам с Генрихом деток?", стала приносить жертвы Гольде, а когда случалось ей увидеть кого-нибудь из младших своих подданных, вступала в разговоры, и дети льнули к ней.

Младшая девочка прижималась к Маргерии, старшая напряженно думала, куда ставить белую чурку, долженствующую изображать собой фишку в игре, а мальчик, стоявший чуть поодаль, вдруг сказал, обращаясь не столько к государыне, сколько к старшей сестре:

-А батюшка говорит, что принцесса - дура! С такими налогами, как она берет, не далее как к следующей весне пойдет по миру, и выбьют ее из замка другие властители! Жаль, говорит, потому что вряд ли судьба нам пошлет других таких добрых дураков...

-Батюшка твой ничего не смыслит в экономике, - ответила Маргерия, не отрываясь от игры, - сиречь в науке о том, как следует вести домашние дела. Надеюсь, свою корову он держит в тепле и хорошо кормит, а не поступает так, как советовал бы поступать мне... А ты, малыш, не пересказывай чужим того, о чем говорят в доме. Когда мне будут нужны шпионы, я сама их найду.

-Не будут чтить подданные государя, который сам не чтит церковь божию... - скрипучий голос нарушил идиллию, заставив Маргерию поднять голову. Отец Кристиан, не столь давно явившийся на смену погибшему в день кровавого венчания принцессы отцу Рихвальту, неустанно искал и находил случаи обличать язычество, грозя непокорной нашествием имперских войск. - Бесы, во власть которых ты предалась, не только душу твою увлекут во мрак геенны, но и в земных делах приведут тебя к позору, гибели и осмеянию...

-Отойдем отсюда, - сказала Маргерия, поднимаясь. Почти машинальным движением она потрепала волосы младшей девочки, а мальчика угостила орешком с медом, - не хочу, чтобы ты своими речами приводил в смятение малых сих.

Кристиан оказался вынужден последовать за ней, а Бруно, Томас и Молчан шли следом, на что священник не обратил внимание, полагая себя защищенным силой христианской империи. Громко звучал его голос, так что воробьи испуганно разлетались оттуда, где проходили проповедник и сумрачно слушавшая его принцесса.

-Идолов, которых ты поставила перед воротами замка, лучше бы тебе своей рукой повергнуть наземь. Жалкая пыль они перед очами господа Иисуса Христа, презренны, будто жабы, и Вотан, и Донар...

Некогда Кларамонда призналась Маргерии, рассказывая о тех неделях, когда она беззаконно занимала престол:

-Случалось так, что какой-нибудь мужик или купец раздражал меня своей глупостью, и уже готова я была что-нибудь приказать стражникам, но спрашивала себя: а сделала бы так моя сестрица Марго?, и - ничего не приказывала.

Теперь уж Маргерия спрашивала себя:

-А что бы сказала моя сестричка Кларамонда, если бы ей случилось опять каким-нибудь случаем проскользнуть на мой трон, и услышать такие слова, сказанные про бессмертных Богов?

-Эй, стража! Возьмите монаха и оторвите от глотки язык, который слишком много болтает.

Молчан, Бруно и Томас сразу же оказались не за двадцать шагов, а совсем рядом, опрокинули они отца Кристиана на землю, деловито разжимая челюсти.

"Но ведь я - не Кларамонда, и не по сердцу мне кровавые зрелища", - подумала между тем Маргерия.

-Только кончик языка подрежьте, чтобы хоть первое время не так много монах им пользовался, может быть, того будет довольно, чтобы избавить меня от его назойливости.

-Иисус! Иисус величайший, приди мне на помощь, защити меня от злобы языческой! Порази своим гневом этих бесопоклонников, особливо же это чудовище, эту Иезавель, что отдает им приказы!

Маргерия сделала знак, чтобы ее дружинники, не отпуская священника, ничего с ним не делали. Птички щебетали в листве, ветерок играл светлыми волосами принцессы, облако проплывало по небу, но ничего такого, чего хотел бы отец Кристиан, не происходило.

-Видишь, монах, Иисус не желает тебе помогать, - сказала Маргерия.

Тогда монах закричал так, что вспугнутая стайка снова взлетела над деревьями:

-Готов я присягнуть вашему Вотану, только отпустите меня!

-Ты оскорбил меня, а не Вотана, - с опечаленным видом ответила Маргерия, - иначе бы Вотан тут же поразил тебя молнией. Делайте что вам приказано, но все же не будьте с этим человеком слишком жестоки.

"Все же не легко для женского сердечка, по крайней мере для моего, смотреть, как железо режет живую плоть, и кровь пятнает траву" - сказала себе Маргерия, подавляя искушение испуганной ланью скрыться за деревьями, чтобы не видеть и не слышать того, что по ее слову сделают с отцом Кристианом. Едва монаха отпустили, как он с диким воем рысью устремился к границам княжества, а едва оказался за пределами владений Маргерии, обернулся и прокричал, подняв над головой крест:

-Иисус Велисяйсий, отомсти за меня язысьникам, дерзнувсим поднять руку на твоего слугу! Да поглотит огонь осисяющий тех, сьи сердца остались глухи к слову Господа!

А третьим человеком (если считать за первого мальчика, чьи слова опережали незрелый его разум), с которым судьба в тот день столкнула Маргерию, стал путник, чья одежда, слишком добротная, чтобы назвать его бродягой, больше подошла бы деревенскому кузнецу. Будто бы проникшись тем же мятежным духом, что и маленький крестьянин, этот человек, вместо того, чтобы мирно предлагать жителям Званштейна услуги своего ремесла, повсюду заводил разговоры, клонившиеся к тому, чтобы оказывать неповиновение господам, будто бы жестоким, и были его речи столь зажигательны, что крестьяне, изрядно отколотив болтуна, сдали его с рук на руки стражникам принцессы, которые и препроводили негодяя в подземелье замковой башни. Узнав об этом странном событии, решила Маргерия пойти взглянуть на безумца. Несмотря на свежезаклепанный железный ошейник, не дававший ему ни отойти от стены, ни присесть, ни лечь, а также на синяки и ссадины, оставленные на нем кулаками добрых званштейнцев, держался он гордо и независимо, и дерзкими речами встретил государыню:

-Ни единого слова не исторгнет у меня твой палач.

-Верно, потому что нет моей воли отдавать тебя палачу, и палача постоянного нет, впрочем, если бы захотела я, то заставила рассказать всё что угодно.

Незнакомец взглянул в лицо Маргерии и сказал, высокомерно усмехаясь:

-Не должно женщине вступать в дела мужчин, у бабы волос долог, да ум короток. Лучше пропасть, чем попасть под бабью власть.

-Говорят, такие же слова заставили Либушу Чешскую отказаться от власти, чего я никогда не могла понять - неужели можно такое значение придавать пустым словам?

У странного кузнеца на лице появилось такое неподдельное удивление, будто у ребенка, который в первый раз увидел выступление бродячего фокусника:

-Ужели ты тоже привержена чешскому учению?

Настал Маргерии черед дивиться:

-О каком учении говоришь?

Но незнакомец быстро понял, что ошибся, выхватив на слух то, чего Маргерия не думала вкладывать в слова, и сказал с гнусной улыбкой:

-Сытое княжье брюхо к ученью глухо. Сделает немецкий лебедь то, чего чешскому гусю не удалось, тогда отольются барону слезы крестьянина, и наступит башмак на закутанное в парчу горло.

Маргерия ничего не поняла ни про гуся, ни про лебедя, ни про башмак, только про слёзы было доступно ее разумению:

-Не туда ты забрел, проповедник, - сказала она. - Хочешь увидеть слезы - к барону Бадварду ступай, или к Агильмунду Заозерному, пожалуй, и в земли Энгельбрехта Прямое Копье можешь пойти, хотя, на мой взгляд, последний правит почти столь же мудро, как я - в моих же землях ты не найдешь людей, хоть сколь-нибудь недовольных моим правлением. Эй, стража!

Узник поднял упрямые глаза на того, кто с клещами и напильником в руках подошел к нему, но то был не палач, а кузнец, которому Маргерия повелела расклепать кольцо. Казалось, этот поступок более всего услышанного поразил странного человека, но он не сказал ничего, ожидая продолжения.

Его почти вытолкали наружу, словно он не хотел уходить. Глаза, успевшие привыкнуть к полумраку, теперь болезненно сощурились. Пока человек приглядывался к окружающему миру, Маргерия приглядывалась к нему самому, пытаясь понять, откуда он мог появиться в Званштейне. Доверяясь тому, что позже стали называть интуицией, она следовала своему первому порыву, не зная, как ей поступить:

-Иди вон туда, - она показала рукой туда, где находились владения Агильмунда Заозерного, злейшего ее врага и верного приверженца христианской церкви, - говори то, что хочешь говорить, но говори его крестьянам, не моим.