Читаем Довлатов онлайн бесплатно

В работе над книгой принимали участие:

Любовь Аркус

Екатерина Видре

Екатерина Григорьева

Семен Левин

Федор Погорелов

Мария Рачик

Алексей Чачба

Благодарим за неоценимую помощь в работе над книгой:

Александру Матвееву

Марину Фокину

Анну Андросову

Александра Аргутина

Виктора Бергарта

Аллу Верещагину

Виталия Галилюка

Максима Катушкина

Наталью Колпакову

Елену Копалкину

Дарью Кузнецову

Леонида Малярова

Ирину Малярову

Евгения Мороза

Юлию Неменову

Елену Рогинскую

Татьяну Соломенко

Игоря Сухих

Игоря Юрова

а также:

Российскую национальную библиотеку

Филологический факультет СПбГУ

Редакцию журнала «Звезда» и лично А. Ю. Арьева, Я. А. Гордина

Среднюю общеобразовательную школу № 206 Центрального района Санкт-Петербурга и лично Татьяну Бачурину и Светлану Пасынкову

Паспортную службу ЖЭС № 2 ГУЖА (ул. Рубинштейна, д. 8)

Особая благодарность — Музею истории фотографии в Санкт-Петербурге

О Сергее Довлатове написано много. Много и хорошо — недаром среди его друзей лучшие писатели своего времени. Вот почему делать очередную книгу о нем трудно. Как рассказать о Довлатове, о человеке, которого мы лично не знали, когда рядом с нами — его родные, коллеги и друзья, уже оставившие о нем воспоминания?

Мы решили написать биографию Довлатова. Как ни странно, до сих пор ее не существовало. Считается, что жизнь писателя давно «рассказана им самим» в его книгах. Не только филологи, но и многие читатели знают или догадываются, что художественный вымысел в довлатовских книгах не менее важен, чем их жизненная подоплека. Там, где связь между персонажем и прототипом условна до крайности, где даты, события и факты намеренно искажаются, а реальность существует лишь как художественное пространство, — рождается биография. Но это биография лирического героя, лучшая и подлинная история жизни Сергея Довлатова. Мы же хотели восстановить биографию другую — действительную, реальную.

Нам повезло: в 2004 году мы начали работать над серией документальных телевизионных фильмов о Сергее Довлатове на петербургском 5-м канале. Вначале это были 26-минутные передачи в цикле «Культурный слой». Затем нам дали возможность снять два 44-минутных фильма в формате документального цикла «Живая история». Они вышли на экран в сентябре 2007 года. В их основу были положены интервью с друзьями и знакомыми Довлатова, взятые в Санкт-Петербурге, Таллинне, Нью-Йорке, Бостоне и Дартмуте. Мы решили, что именно корпус интервью для фильма «Сергей Довлатов» ляжет в основу нашей книги. Эта часть нашей работы была бы невозможна без помощи коллег — сотрудников петербургского телевидения и прежде всего главного директора канала Марины Львовны Фокиной и генерального продюсера Александры Львовны Матвеевой.

Однако вскоре стало понятно: собранного материала не хватает и на половину задуманной книги. Начался следующий этап работы — поиски новых интервьюируемых. Нам были интересны не только самые родные Довлатову люди, но и те, кто не мог бы назвать себя его ближайшими друзьями: одноклассники, преподаватели филфака, соседи, коллеги по работе. Кто-то смог вспомнить лишь несколько эпизодов из жизни Довлатова, а кто-то рассказал историю, достойную отдельной книги. Из этих воспоминаний, очень разных и, казалось бы, совершенно не соотносимых, мы составили основной массив книги. Конечно, в нее нужно было включить также и фрагменты из уже опубликованной мемуарной литературы, а также цитаты из книг Довлатова, без которых любой рассказ о жизни писателя был бы неполным.

Так получился текст. К нему нужен был комментарий, поэтому к каждой главе мы написали предисловие. Восемь коротких отрывков — вот все, что было написано авторами. Остальное, как говорится — «слово поэта и его современников». Надеемся, это именно то, что вызовет у читателя самый живой интерес.

Мы сердечно благодарим Елену Довлатову, оказавшую неоценимую помощь в подготовке материалов, впоследствии вошедших в эту книгу.

Владимир Уфлянд, поэт и художник:

Человек это был замечательный, просто не то слово! Однажды я ему сказал: «Сережа, ты не похож на писателя!» Он спросил: «Почему?» — «Потому что все писатели маленькие и некрасивые, а ты большой и красивый. Если тебя привести в Союз писателей, его надо просто закрывать: там все какие-то уродливые, старенькие. А ты юный красавец, ты не писатель!»

Валерий Воскобойников, писатель:

С первого взгляда этот огромный человек производил совершенно неизгладимое впечатление своей мужской элегантностью. Неподалеку от него на улице Рубинштейна жил наш общий знакомый литератор Борис Крайчик. И когда мы втроем куда-нибудь шли, то мы с Крайчиком любили считать, сколько женщин на Довлатова оглянется. Оглядывались, должен сказать, почти все.

Иосиф Бродский, поэт:

Он всегда был заметен издалека, особенно учитывая безупречные перспективы родного города, и невольно оказывался центром внимания в любом его помещении. Думаю, что это его несколько тяготило, особенно в юности, и его манерам и речи была свойственна некая ироническая предупредительность, как бы оправдывавшая и извинявшая его физическую избыточность. Думаю, что отчасти поэтому он и взялся впоследствии за перо: ощущение граничащей с абсурдом парадоксальности всего происходящего — как вовне, так и внутри его сознания — присуще практически всему, из-под пера его вышедшему.

( Бродский И.О Сереже Довлатове («Мир уродлив, и люди грустны») // Довлатов С.Собрание сочинений. В 3-х т. СПб., 1993. Т. 3. С. 356–357)

Алексей Герман, кинорежиссер:

Кто-то мне рассказывал, что Сережа в Америке, как-то зашел в лифт, а за ним ввалился страшный убийца-чернокожий — в кожаной куртке, с голым животом — и грозно на него уставился. Сережа спокойно притянул его за уши и поцеловал в загривок. Негр так испугался, что выскочил из лифта. Жизнь писателя была спасена.

Петр Вайль, писатель:

…Как почти все доморощенные интриганы, Сергей был интриганом простодушным: ему больше нравилось мирить, чем ссорить. Ссорил и обижал он часто — но в силу того, что рассказывал о людях смешное, а смешным быть всегда обидно.

Может быть, именно этого его погружения в человеческие связи, с подлинной, ненадуманной, настырной, честной заинтересованностью в чужой судьбе, мне больше всего и не хватает без Довлатова.

( Вайль П.Без Довлатова // Малоизвестный Довлатов: Сборник. СПб., 1995. С. 454–455)

Ася Пекуровская, филолог, первая жена Сергея Довлатова:

Сережа был кавказским человеком. Он обожал друзей и не мог в живом общении с ними не выразить при случае сильных эмоций, любви или ненависти под действием спиртного. Но едва дело доходило до сочинительства, он надевал свой раззолоченный камзол равнодушия, и все сердечные боли разом затихали.

Так в чем же заключалось то магическое действие камзола? Разумеется, в умерщвлении друзей, в превращении их в достойных смеха или презрения персонажей. Вероятно, в истории не много найдется прецедентов, когда живые люди становились бы литературными типами и их имена произносились бы так, как будто их носители никогда не существовали. Конечно, наградой, не миновавшей Сережу при жизни, была та молчаливая уверенность в том, что убийство, свершаемое под прикрытием сочинительства, остается ненаказуемым, в то время как умерщвленный тобою персонаж обретает вечную жизнь.

( Пекуровская А.Когда случилось петь С. Д. и мне. СПб., 2001. С. 171)

Игорь Ефимов, писатель, издатель:

Можно сказать, что Сережа Довлатов искренне хотел любить нас всех — своих друзей и близких, — но неизбежная предсказуемость, повторяемость, рутина, обыденность проступали в каждом из нас — и его любовь, так нацеленная только на талантливость, умирала.

Он очень хотел любить себя, но и в себе обнаруживал те же черты, — и не мог полюбить себя таким, каким видел, каким знал.

Поэтому что бы ни было написано в свидетельстве о его смерти, литературный диагноз должен быть таков:

«Умер от безутешной и незаслуженной нелюбви к себе».

( Ефимов И.Неповторимость любой ценой // Малоизвестный Довлатов: Сборник. СПб., 1995. С. 449–450)

Андрей Арьев, писатель:

Если за кем-нибудь Сергей Довлатов и подглядывает, за кем-нибудь шпионит, то единственно за самим собой. Лишь прислушиваясь к себе, Довлатов научился замечательно слушать собеседников. А научившись, все-таки настоял на том, что за повествователем всегда грехов больше, чем за всеми остальными действующими лицами.

( Арьев А.Наша маленькая жизнь // Довлатов С.Собрание сочинений. В 3-х т. СПб., 1993. Т. 1. С. 6)

Людмила Штерн, писатель:

Рубинштейна, 23. Сейчас из ворот этого желтого дома появится Сергей Довлатов в коричневом пальто нараспашку, в шлепанцах на босу ногу, с ядовитой сигаретой «Прима» в зубах. Рядом семенит фокстерьер Глаша, метко названная Сережей березовой чурочкой. Когда Сережа куда-нибудь спешит, он несет Глашу под мышкой. Ему 26 лет, он худ, небрит и ослепителен. «Я достоин сострадания, — говорит он очередной влюбленной девице вместо приветствия. — Мать меня презирает, а Лена уже три дня не здоровается. Обе правы: я выбросил в окно пишущую машинку…»

( Штерн Л.Довлатов — добрый мой приятель. СПб., 2005. С. 18–19.)

Сергей Донатович Довлатов родился 3 сентября 1941 года.

Вряд ли год этот можно отнести к числу благоприятных для появления на белый свет. Но благоприятных лет русской истории было совсем немного, а те, что прикидывались таковыми, часто преподносили еще большие сюрпризы, нежели те, что изначально были отмечены катастрофой.

По рождению Довлатов принадлежал к очень узкому кругу ленинградской литературно-артистической богемы, которая сформировалась в двадцатые-тридцатые годы. Люди, составлявшие ее, не вступали в прямую конфронтацию с советской властью. Более того, большинство из них были так или иначе уверены, что общество, в котором они живут, в целом исполнено лучших намерений и, что называется, имеет неплохие перспективы, а напасти скорее обусловлены рядом досадных случайностей и неблагоприятных обстоятельств.

Юрий Герман, Вера Панова, Николай Черкасов, Ольга Берггольц, Николай Акимов, Григорий Макогоненко, Леонид Пантелеев, Геннадий Гор, Евгений Шварц — они еще помнили веселые двадцатые, и, конечно, им было нестерпимо душно в послевоенных сороковых. Эти люди умели ценить семейный уют и дружеское застолье. Дети были полноправными участниками всего того, что происходило в доме: чаепития, пирушки, игра в преферанс, розыгрыши…

Сережины родители не принадлежали к элите, но были, что называется, в нее вхожи (скажем, мать, Нора Сергеевна, актриса, близкая подруга Нины Черкасовой — одной из главных «гранд-дам» ленинградского культурного салона). С Сережиным отцом, режиссером Донатом Исааковичем Мечиком, она разошлась в 1949 году, и, оставив сцену, поступила на службу корректором. Сережа жил с мамой и пожилой няней-немкой, обожавшей своего воспитанника. Дом был открытым, хлебосольным: среди частых гостей — писатели, актеры, художники, режиссеры.

Ленинградцы, вернувшиеся в послеблокадный Ленинград, по-прежнему жили в коммуналках, отдельные квартиры считались редкостью. Но друзья Довлатовых вспоминают, что в двух комнатах, принадлежавших Норе Сергеевне, шла совершенно особая жизнь, ничем не напоминающая убогий коммунальный быт. Безденежье и тяжелая обстановка не помешали создать дом, в котором всегда была скромная, но вкусная еда, накрахмаленное белье, новые книги.

Довлатовы жили на улице Рубинштейна, в доме № 23. Сережа пошел в 206-ю мужскую среднюю школу на Фонтанке, которая находилась неподалеку. Послевоенные мужские школы в Ленинграде напоминали детдома. В них учились ребята из самых разных семей, у всех было очень нелегкое детство: одни пережили блокаду, другие — эвакуацию и возвращение в обескровленный город. У большинства отцы погибли на фронте. Для домашнего мальчика, каким был Сережа, попасть в подобную мужскую школу было серьезным испытанием. Сережа учился плохо.

В двух шагах от школы — Невский проспект, который уже в те времена приобрел название Брода (от английского «Бродвей»). Солнечная сторона Невского — подиум, по которому ходила «модная молодежь». Здесь кинотеатры, карманники, гостиницы, московские приезжие. Тот, кто вырос вблизи Невского, с детства начинал понимать язык города.

Для ленинградского старшеклассника, мечтающего стать писателем, каким был Сергей Довлатов в середине пятидесятых, выбор высшего учебного заведения был более или менее очевиден. Те, кто намеревался посвятить себя литературе, охотнее всего поступали в романтический Горный институт или на филологический факультет университета, где готовили не только лингвистов и историков литературы, но и будущих мастеров слова. Кафедру истории советской литературы возглавлял выпускник факультета известный писатель Федор Абрамов. Казалось, что филфак открывал своим студентам самую короткую дорогу в мир большой советской литературы.

Среди филологов всегда много вольнодумцев. Один из первых ленинградских журналов самиздата «Голубой бутон» был издан филфаковскими студентами за три года до появления Довлатова на факультете. Еще в 1952 году факультет был потрясен выступлением будущих поэтов филологической школы. Первокурсники М. Красильников, Э. Кондратов и Ю. Михайлов явились на занятие по истории русской литературы в косоворотках и сапогах, записывали лекцию гусиными перьями, а в перерыве стали демонстративно хлебать деревянными ложками тюрю, распевая «Лучинушку». Одна из преподавательниц упала в обморок, а кто-то из учащихся крикнул: «Это же троцкистско-зиновьевская провокация!» Отчисленные из университета, возмутители спокойствия были восстановлены в 1954 году и продолжили свои хэппенинги. В 1956 году, например, во время травли автора «Доктора Живаго», В. Уфлянд, М. Еремин и Л. Виноградов ночью написали на парапете набережной Невы: «Да здравствует Пастернак!».

Именно в это время, в середине пятидесятых, складывается поколение — круг сверстников. Все знакомятся со всеми. Самые красивые девушки, знаменитые остроумцы и эрудиты бродят по коридорам филологического факультета ЛГУ. Именно туда на финское отделение в 1958 году поступает Сергей Довлатов, еще не определившийся, поэт он или прозаик.

Действующие лица:

Людмила Александровна Лебединская, подруга детства Сергея Довлатова

Андрей Николаевич Черкасов, друг детства Сергея Довлатова

Дмитрий Николаевич Дмитриев, школьный друг Сергея Довлатова

Анатолий Давидович Нахимовский, школьный друг Сергея Довлатова

Валерий Владимирович Таиров, одноклассник Сергея Довлатова