Читаем Город забытых снов(СИ) онлайн бесплатно

Город забытых снов

Жизнь есть сон.

П. Кальдерон.

Сон разума порождает чудовищ.

Ф. Гойя.

Их было двенадцать. Двенадцать едва различимых силуэтов на фоне непроглядного мрака. Их присутствие заполняло все пространство, не оставляя свободным ни одного миллиметра, ни одного атома. Темнота лежала на их плечах курчавыми охапками грозовых облаков, обволакивала их одежды искуснейшими плащами из черного шелка, ниспадала с их лиц призрачной дымкой, обжигала из их глаз бездонными пропастями абсолютного знания.

Они сидели молча, не глядя друг на друга.

Самый темный из них фактически сросся с мраком. Его левая часть туловища была полностью окутана черным туманом, словно растворилась в нем, стала единым целым с материализовавшейся пустотой. Его лицо было спокойно, но глаза выдавали ноющую боль, которая застыла в своем апогее и никак не могла пойти на убыль в течение более сотни лет. Густые брови делали и без того выразительный взгляд пронизывающим насквозь. Темные волосы были зачесаны на пробор сбоку. Черные усы с опущенными вниз уголками завершали мрачный портрет. В этом лице было нечто демоническое, что одновременно и пугало, и притягивало, нечто сродни мудрости того, кто выжил, пройдя через ад, или безумства того, кто не стал спасаться, зная, что каждый носит свой ад в себе.

Напротив сидел мужчина с не менее живописными чертами. В его взгляде было что-то орлиное, лихорадочное, пробирающее до мозга костей. Он угрюмо смотрел в никуда, но, очевидно, был весьма доволен своим расположением, почитая за честь столь близкое соседство с черноусым. Уголки его рта были опущены, тонкие губы плотно сжаты. Однажды ему сказали, что нельзя прикасаться к идеалам, дабы их позолота не осталась на руках. Он хорошо помнил это и поэтому сидел молча, не уступая своему страстному желанию завести дружескую беседу.

Поодаль от этих двоих, раскинувшись в утопающем во мраке кресле, сидел аристократичный денди. Уложенные волнами волосы обрамляли высокий лоб. Томные глаза с поволокой выдавали завзятого кутейника и завсегдатого званых обедов, тонкого наблюдателя и острого на язык шутника. Тяжелый подбородок не лишал черты его лица мягкости и определенной романтичности. Его одежда значительно лучше сохранила краски, чем костюмы тех двух, застывших напротив друг друга, и являла собой настоящее произведение искусства, самым ярким пятном которого была зеленая гвоздика в петлице, пронизывающая темноту как дрожащее северное сияние в черном небе полярной ночи.

Недалеко от щеголяющего роскошным убранством джентльмена сидел более скромный мужчина. Он выглядел старше, носил усы и бороду. Строгий костюм не скрывал его полноту. Он был похож на университетского преподавателя или заслуженного госслужащего. Казалось, он попал сюда по ошибке. Легкая рассеянность время от времени отражалась на его лице, но она уступала место гордости, когда его взгляд мимолетом падал на денди. Он, несомненно, чувствовал свое превосходство, несмотря на неказистость фигуры и непримечательность одежд. И залогом этого превосходства могла быть только женщина, предпочетшая воробья павлину.

Прислонившись к стене, сидел еще один мужчина. На вид ему было за пятьдесят, на его худощавом лице отчетливо проступали скулы, усы тупоугольным треугольником высились над нижней губой, высокий лоб переходил в блестящую лысину. Его глаза были светлее, чем у остальных, но в них нельзя было не заметить боль невосполнимой утраты. Голова мужчины была опущена, поглощенный собственными мыслями, он не обращал внимания на обеспокоенно поглядывающего по сторонам юношу, сидевшего в нескольких шагах от него. Молодой человек плотно прижал руки ладонями к коленям, напряг спину, словно в ожидании удара, и, очевидно, пытался понять, для чего он здесь. В его больших карих глазах застыл страх. Но он не был испуган, это было естественное выражение его лица, словно предупреждение, останавливающее препятствие для тех, кто, намерясь заглянуть глубже, чем обычно, рисковал встретиться с абсолютным хаосом.

Укутанная в черный бархат, в углу сидела женщина с лицом Мадонны. Ее большие темные глаза смотрели с теплом, они контрастировали с маленьким ртом и тонким носом. Однажды, поддавшись азарту пари, она создала монстра, чья озлобленность не знала границ.

Справа от нее сидел пожилой мужчина с очень добрыми глазами. У него были крупные черты лица и темные брови. Уголки губ слегка приподняты в едва уловимой улыбке. Он сидел, с любопытством разглядывая свою компанию. Он узнал многих, но понимал, что они не имеют представления, кто он.

Еще дальше, у противоположной стены, сидел еще один мужчина. В черном сюртуке, с повязанным бабочкой платком на шее. У мужчины был длинный нос, вьющиеся волосы и глубоко посаженные глаза. В руках он держал высокий черный цилиндр.

За его спиной в самой темной части комнаты сидело три женщины, три нереиды, плетущие нити судьбы. Они были чем-то похожи друг на друга - большие задумчивые глаза, легкая улыбка над чем-то давним, мимолетным. У одной из них были волосы выше плеч и густая челка. Вторая была в летней шляпке с довольно большими полями и шелковым бантом. Третья абсолютно слилась с мраком. Только хрупкий силуэт на фоне всепоглощающей тьмы.

Было сложно сказать, как долго эти двенадцать находились в темноте - возможно, только несколько минут, а может быть, и целую вечность. С уверенностью можно было лишь утверждать, что подобное положение нисколько не тяготило их. Даже для беспокойного мальчишки с черными глазами эта ситуация не была испытанием, похоже, его поведение было для него абсолютно нормальным, по крайней мере, привычным.

Однако тягучее молчание было прервано. В темном пространстве открылась дверь, и на пороге появился мужчина в белом домино. У него на голове была высокая белая шляпа, а к жилетному кармашку тянулась серебряная цепочка от старинных часов. Лицо вошедшего не было чем-либо примечательно, но почему-то казалось, что он похож на кролика - вот-вот под шляпой задрожат длинные уши, вот-вот поблескивающие глаза станут раскосыми, вот-вот из-под тонкой верхней губы покажутся острые резцы.

Но человек в белом был серьезен. У него в руках была книга в черном переплете. По сути, тонкая тетрадка. Кролик молча протянул ее двенадцати.

Осень, рыжая как лиса на картинках детских книжек, взмахивала листьями и веселилась, словно разодетая мещанка на своем последнем в жизни карнавале.

Время ярмарок было в самом разгаре. Горожане нервно толпились у прилавков на площади, запасаясь овощно-корнеплодным провиантом на зиму. Один из больших мешков выпал из подъехавшего с продуктами грузовика, и ярко оранжевая, лишь местами покрытая черной землей, морковь покатилась по мостовой. Никто из стоявших в очередях не бросился ее собирать. Бесплатная морковка могла стоить места в очереди, а значит, около часа, напрасно потраченного времени. Нерасторопный водитель, занятый сгрузкой других мешков, не сразу заметил потерю. Только после обращенных к нему оханий хозяйственных бабушек, морковь была собрана и поставлена в ряд с другими корнеплодами.

Уже подходя к своему дому, Вера Павловна поняла, что все-таки ошиблась с расчетами. Четыре килограмма картофеля, килограмм лука, килограмм свеклы и кочан капусты были смешным уловом для простоявших в очереди больше часа, дабы сэкономить, но для пожилой женщины и эта ноша была слишком тяжелой. Она поставила на землю две сумки - по одной в каждой руке - и отдышалась. Сердце громко пульсировало в шее, во рту был металлический привкус. Вера Павловна сделала глубокий вдох. Кислород растекся по артериям. Голова закружилась. Многоэтажки вокруг задергались, словно их показывали по неисправному телевизору.

Женщине было некого позвать на помощь. Она жила одна, изредка вздыхая над черно-белой фотографией восторженного студента географического факультета, который, окончив вуз, отправился покорять горные вершины совсем не тех стран, о которых мечтал. Он ушел и не вернулся, словно его и вовсе не было в ее жизни. Словно они никогда и не были вместе, никогда не смеялись, не грустили, не любили и не мечтали. Словно прекрасный сон.

Вера Павловна подняла сумки и пошла по направлению к своему дому. Ей еще надо было успеть приготовить свежий салат из овощей. Она возьмет его вместе с апельсинами, когда пойдет в больницу, чтобы навестить внучку своей доброй знакомой. Теперь они вдвоем должны помогать друг другу, потому что во всем мире больше нет никого, кого бы волновала их судьба.

I

- Как спалось?

Вопрос медсестры звучал беспощадной насмешкой. Спать в палате для тяжелобольных было невозможно даже после дозы успокоительного. Здесь кто-то постоянно скрипел зубами, стонал и вскрикивал во сне. Внешне спокойные днем, ночью пациенты теряли контроль над собой, будучи атакованными демонами боли, тоски и одиночества.

У окна лежала обгоревшая во время пожара девочка. Ее лицо скорее было похоже на отвратительные цветы из коллекции дез Эссента, чем на лицо ребенка. Она не плакала, не жаловалась и не подавала никаких признаков жизни. Зато над ней ежедневно рыдали ее родители.

Рядом лежала сорокалетняя женщина с обожженными ногами. Она говорила, что случайно опрокинула на себя кастрюльку с кипящей водой, когда готовила ужин. Ночью она кричала и непроизвольно поднимала руки, словно защищая лицо от ударов. К ней никто не приходил.

Напротив стояла еще одна кровать. Она была аккуратно застлана больничным белым покрывалом. Вчера под ним еще неподвижно лежала женщина с черными глазами. Сегодня - гладкая пустота, готовая принять очередного пациента.

- Как спалось?

Лика посмотрела прямо перед собой и встретилась взглядом с огромными очками в максимальное число диоптрий. Толстые линзы были вставлены в грубую ярко-оранжевую оправу и закрывали почти половину лица женщины.

- Тебя переводят в другую палату, - усмехнулась медсестра, словно эта новость доставила ей большое удовольствие.

Лика была явно не настроена на поддержание дружеской беседы. Она ничего не ответила женщине, отметив про себя, что другая палата - это лучше, чем другое медучреждение. В ожоговое отделение она попала явно по случайности. Она не знала, когда и почему начался пожар, но помнила, как мужчина в спецодежде нес ее на руках из пылающего дома. Очевидно, он был горд своим поступком, или, по крайней мере, он считал, что принял единственно верное решение. Но она не просила ее спасать.

Пожар нарушил все ее планы. Из-за него ей теперь придется оправдываться перед Верой Павловной, перед врачами и усмехающимися медсестрами. Придется принимать решения и нести за них ответственность. Придется быть наедине со своей памятью и со своим гложущим изнутри ледяным одиночеством.

Шрам на запястье левой руки заживал, от огня остался лишь небольшой след на виске - на нее упало что-то горящее сверху, когда она уже была на руках пожарного, - но было все равно невыносимо больно. Болело где-то внутри, в неопределенном месте, в самой сути ее самой. От этой боли хотелось кричать и задыхаться в рыданиях, хотелось оцарапать все тело, только бы хоть немного заглушить это ноющее чувство.

А главное, пожар никак не повредил квартиру. Он просто не успел до нее добраться. Усилия сверхисполнительного пожарного не имели в итоге никакого смысла. Зачем он потащил ее вниз через огонь, если безопаснее всего ей было остаться дома, где она могла бы отстраненно наблюдать за происходящим из окна, пока ее кровь из раны на руке капала на пол.

Лику обдавало раскаленным жаром от одной мысли, что надо будет вернуться домой, в бабушкину квартиру. В квартиру, полную воспоминаний, в квартиру, где хранятся бабушкины вещи, где еще слышится эхо ее мягкого голоса. В квартиру, где она просидела ночь у гроба вместе с Верой Павловной. В квартиру, куда пришли незнакомые люди, закрыли бабушку деревянной крышкой, обтянутой фиолетовой тканью, и унесли ее прочь. Навсегда.

Оставаться там было невозможно. Гораздо проще было отыскать блестящее лезвие и воспользоваться своим шансом. Один шанс на тысячу. Один-единственный шанс встретиться с ней опять. В итоге она ничего не теряла. Она никому ничего не была должна. В этом мире больше не было людей, которым ее смерть причинила бы боль.

И вот теперь она валяется на больничной койке, а запыхавшаяся Вера Павловна носит ей апельсины. И все из-за пожара. Из-за пьяницы, заснувшего с сигаретой в зубах, или из-за любопытного ребенка, добравшегося до спичек, или из-за многодетной мамаши, оставившей включенный утюг на брюках своего мужа. Кто-то из этих людей решил ее судьбу, незаметно для самих себя, ответив на гамлетовский вопрос.

Дверь опять открылась, и очкастая медсестра оказалась возле Ликиной кровати.

- Как дела, соня? - Лике вдруг страшно захотелось увидеть глаза этой женщины, надежно спрятанные за толстыми линзами. - В больнице совсем нет мест. Абсолютно нет. Главврач сказал, что тебя можно выписывать, можно передавать тебя коллегам, - у Лики перехватило дыхание. - Но потом мы вспомнили, что в твоей районной поликлинике работает отличный психотерапевт, тебе надо обязательно поговорить с ним, он умнейший специалист.

Медсестра продолжала расхваливать врача, щебеча приторно-сладким голоском. Постепенно ее воркование перетекло в угол, к окну, и полилось над искалеченным ребенком.

Что ж, один психотерапевт был привлекательнее, чем целая армада из белых халатов, тщетно пытающихся разложить по полочкам Ликины мысли, вытащить на свет потаенные страхи и вселить безосновательную веру в светлое будущее. С одним психотерапевтом она как-нибудь справится.

Девочка закрыла глаза и натянула одеяло на лицо. Завтра она уже будет ночевать в бабушкиной квартире. Это было пострашнее любого психотерапевта.

***

Из отчета о проведении расследования причин возникновения пожара в доме по нижеуказанному адресу.

По предварительной оценке, причиной пожара стал поджег, совершенный на лестничной площадке второго этажа. Никто из пострадавших не взял на себя ответственность за происшедшее. Как свидетельствует дворничиха Г.К. Мирская, за несколько минут до начала пожара по дорожке к дому прошел молодой человек с рыжими волосами средней длины. Заходил ли незнакомец в вышеуказанный подъезд дома, неизвестно. Возгорание удалось быстро локализировать с помощью вызванной бригады пожарных.

II

Н

очь была беспокойной. В каком-то большом темном городе Лика металась от дома к дому в поисках чего-то очень важного. Чего-то такого, что было так же значимо, как жизнь. Она искала из последних сил, но люди не понимали, что она ищет. Не понимала и сама Лика. Она бежала, врывалась в незнакомые дома, как ураган, разбрасывала чужие вещи, рыдала и просила о помощи, кричала на в замешательстве глазеющих на нее людей, снова бежала и снова ничего не находила.