Читаем Окопная правда чеченской войны онлайн бесплатно

Эта книга может кому-то показаться жестокой.

Ерунда. Если не таращить глаза на несколько спорных (по мне — так всегда верных) оценок — в сухом остатке остаётся одно: жестокая, потому что правдивая. Не обрезанная тупой бритвой политкорректности. Не подстриженная под «требования момента». Не изуродованная общечеловеческой моралью: глаза б не видели эту мораль, на ней клейма «продано» уже не поставишь, негде.

Есть реальность — эту реальность залили в готовую форму. В форму «Лимонки», да. Теперь делайте с этой реальностью, что хотите. Она уже приобщена к делу. Рано или поздно дело вскроют, и тогда воздастся всем. Нам, вам, им.

Здесь, в этой книге, каждый хозяин своему слову. Не будет никакой литературщины, никаких эстетских ухмылок, никаких двойных стандартов, с полупоклоном в сторону тех или иных хозяев. Держим ответ только перед своей совестью.

Если вы уже читали книги о Чечне — прочитайте эту и почувствуйте разницу. Любая книжка будет казаться водянистым клюквенным морсом — после горького ожога свежей кровью.

Её написали русские люди, чаще всего молодые. Многие материалы написаны парнями, воевавшими в Чечне или жившими на Кавказе, — познавшими эту проблему, эту беду, эту трагедию в упор — а не с подачи экрана теле.

Часть материалов написана людьми, сидевшими в тюрьмах, в том числе, в тюрьмах с гордыми и сильными чеченцами, в одних камерах. Много вы знаете людей с таким опытом?

Среди авторов нет ни правозащитников, ни генералов, даже профессиональных журналистов нет.

Дикие люди с дикими, юными глазами и голосами. Всё видим, как есть. Говорим, как видим и чувствуем.

На нас грех: мы не верили никому, и сами вложили персты в рану.

Но не корысть неверия вела нас, а прах наших павших и память о нашей огромной и чёрной земле, из которой мы все проросли.

Вот и всё.

«Лимонка» № 207 октябрь 2002 г.

Слева в ухе зашипело — комбат вышел на связь: «Всем — СТОЙ! Обозначить местоположение». Я выдохнул, свалил каску в снег, привалился к забору, вытащил ракетницу и стал ждать. Справа вверху вспыхнул зелёный огонёк и устремился вниз. Моя очередь — поднял левую руку вверх и правой дёрнул шнурок. Наушник ожил — «ХИМИК-20. Вижу. На месте». Слева вверху, по диагонали чуть сзади, расцвёл зелёный букет — вчера при раздаче сигналок тому взводнику достались одни многозвёздные. «ХИМИК-30. Двести метров вперёд.» Зашибись, что не я! — сегодня прыжков от укрытия к укрытию больше уже не выдержу.

ТИШИНА. В голове мыслей нет, привалился на какой-то деревянный ящик, тупо гляжу на снег, броник невыносимо давит на плечи, надо собрать взвод… Где взвод? Чёртов частный сектор. Чёртова зима. Сапоги промокли и ноги начинают замерзать, надо собрать взвод…

На соседней улице взревела БМП. В проломе в заборе показалось раскрасневшееся лицо старшего стрелка: «Командир! Тебя ротный зовёт».

«Занять круговую оборону. Вечером старшина привезёт обед. Составь БЧС… сколько у тебя осталось?» «Не знаю. Пятнадцатую подбили — механ убежал.» «Как убежал? Куда?» «Выскочил из люка. За плечо держится — как втопит в сторону тыла! Мы ему орали — орали. А он в шлемофоне, наверно в шоке — не слышит…»

…Расставил БМП, распределил людей, поставил задачи. Через полчаса подошёл сержант — командир 2-го отделения. После доклада о выполненном неожиданно добавил: «Командир… там это… сосед объявился.» «Кто?!» «Ну, соседний дом, там старик живёт. Мы у него воды спросили». «Пошли, покажешь где».

Старик возился во дворе. «Здорово отец! Воды нету?» Старик оперся на палку: «Совсем нет, второй день как стрельба началась сам снег топлю. Раньше на перекрёсток ходили, — махнул рукой в сторону противника, — но сейчас опасно…» Рассказал, что живёт один, уезжать не хочет, соседей не осталось. В конце разговора старик попросил что-нибудь покушать.

На ужине было решено помочь соседу. С согласия взвода я отнёс две буханки, две банки икры, банку рыбных консервов — нас стало меньше, а привезли как на полный взвод.

На следующее утро приехал комбат. Выслушал мой доклад, прошёл просмотрел, отдал распоряжения и залезая на БМ неожиданно спросил: «Кто это у тебя в соседнем дворе копошится?» «Да старик какой-то. Чечен.» «Ну и на хрена он тебе под боком нужен? Шлёпни его и дело с концом.» «Как?» «Молча. Отправь любого сержанта».

Вернувшись в комнату, вызвал замковзвода: «Иваныч, комбат сказал старика ликвидировать». «Понятно».

Через полчаса замковзвод вернулся, сел рядом, протянул руки к печке: «Всё, готово. Захожу во двор, а он навстречу — ну я его в упор…» Помолчали. «А сосед-то молодой: сорока пяти ещё нет.» Он полез за пазуху и вытащил свежепробитый паспорт и несколько вечнозелёных бумажек «У старика в карманах нашёл. Хм, надо бы сходить, посмотреть, что там в доме есть» — вчетвером (сколько сидело у печки) пошли через дворы к дому.

Опоздали! Не успел я возглавить мародёрку: 2-е отделение «забыв, что здесь идут бои» уже лазило по дому. Мать моя женщина! В доме — полным-полно: ковры, видеотехника, несколько мешков с мукой, разными крупами. В сарае — ПЯТЬ БОЧЕК С КРИСТАЛЬНО ЧИСТЫМ ЛЬДОМ! Рядом несколько кастрюль с замороженными окорочками (во дворе курятник с десятком птиц), железные банки с норвежским топлёным маслом, варенья, соленья (все на уксусе — пить не возможно), вино (тоже на уксусе), спирт (мало), растительное масло и прочий хавчик. В доме груда перевязочных средств (зачем одному столько?). Во дворе «волга» и «семёрка» — завтра комбат с зампотехом разберут их на запчасти, извлекут салон (в городке у них свой автосервис). В одной из комнат нашёл сумки и пакеты, забитые бумагами и фотографиями — какая-то шариатская комиссия вела поиск каких-то пропавших людей (насколько понял из бумаг). Хотел сдать особистам, но передумал — кто за это может орден получить? Или по шапке?

Взвод объелся, а вечером ужрался. Я успел выдернуть срочников и заставил их быть рядом с собой, лично разводя их по вновь назначенным мною постам. «Контрабасы» пробухали в доме, соседнем со стариковым. Утром пришёл командир 2-го отделения и, глядя под ноги, доложил, что «…всё на месте, оружие-имущество в наличии… Командир! — мы, это, вчера не удержались — ребят вспомнили…»

Из дома вынесли всё, что могло пригодиться и подожгли дом. Старика закидали коврами (чтоб собаки не объели).

Было это в городе Джохаре.

«Лимонка» № 61 март 1997 г.

В тот день, где бы я ни появился, меня постоянно преследовала одна и та же песня. Из отверстий ларьков, из-за стоек гастрономов и подсобок блочных минишопов мне лилось в уши: «Повстречалась я с бравым военным на скалистом морском берегу… Ах какой был мужчина, ну настоящий полковник!» Женщина которая поёт, как в воду глядела.

Середина ночи. Скоро отчалит последний метропоезд. Добрая синяя гусеница из «тех времен». Я, нажравшись спирта, спускаюсь к ней. Я никакой. В Москве я один. Если зовут в гости, всегда иду и сижу, пока не выгоняют. Домой неохота. В моей квартире полчища тараканов, чугунный утюг и куча старого барахла. Кому в этот «рай» охота. Именно поэтому я допоздна сижу у друзей и потребляю что-нибудь в пределах двенадцати пятисот. Когда становлюсь пьяным и лишним, встаю и бреду по тёмным, холодным московским самотёкам к сакральной красной букве «М». Меня там, под землей, в норке, ждёт добрая гусеница. Я, шатаясь, проникаю в её туловище и отправляюсь домой.

Вот и в тот день. Почти час ночи. Пустой вагон. Перед глазами плывут ножки в колготках «Санпелегрино» и белая надпись «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ». Я медленно проваливаюсь в гремящую темноту. Станция. Двери ж-ж-ж… туда-сюда. «Следующая станция Октябрьская». Голова качается. Цветные круги. Опять станция. Открываю глаз. Хочется ещё водки. Открываю второй. «Твою мать… Подполковник». Ну, ни хуя себе! Повстречался я с бравым военным… Офицерик образцовый… Синий «чебурашка» на голове, шинелка торчком, брючные стрелки, пресловутые коричневые ботинки. Погоны. «Что такое? Вот это я нажрался. Почему у звёзд так много концов? Двоится, что ли?» Фокусируюсь. Всё равно концов дохуя. Не верю глазам своим. Выпрямляюсь и начинаю считать на пальцах. «Один, два, пять, восемь. Что такое! Восьмиконечная звезда. Ну и ну!» Посмотрел наверх и охуел окончательно: вместо нашего щита с красной звездочкой на шапке висит золотой полумесяц. «Ёбтыть! Чеченский подполковник в московском метро. При параде. Вот это да! Идиотизм полный». Когда это подумал, случилось нечто. Я глянул в глаза подполу. Оба! Это были глаза голодного волка. Выжимка ненависти. Если бы между нами в тот момент пролетела бабочка, она бы сгорела в этом адском поле, которое мы с ним наводили глазами. Чечен что-то забормотал, а я пошел на мировую: «Полковник, зачем так смотришь?» Вместо ответа он встал. Я тоже. Вагон трясет. Нас тоже. Зарычали. В голове замелькало: «К чему задаром пропадать. Ударил первым я тогда. Так было надо».

Руками я бью слабо, а вот ногами хорошо. Ну и зарядил я ему в плечо своим тяжёлым ботинком. Тут до меня дошло насколько я пьяный: моя же отдача кинула меня назад, и я спиной налетел на поручни сидений. Стало больно. Я закричал: «Бля». К моей радости полковник улетел ещё дальше. Поезд гремел. Пахло горячим. Я стал играть в боевик. Разогнался и прыгнул на валявшегося чечена. Бить его не хотелось. Меня переклинило, и я решил ему отгрызть погоны. Правда, забыл одну деталь. Один передний зуб у меня наполовину выбит. У меня ничего не получилось. Я просто скрёб зубами по шёлку погона и шипел ему в ухо: «мудак, старый козёл», и ещё что-то. Скоро поезд остановился. В вагон зашла сонная русская баба. Она сделала всё как надо: чеченца спасла советская военная форма. Представляю себе реакцию бабы. Лежит военный мужчина, а на нем сидит молодой хулиган. Реакция? Правильно. Дикий крик.

Потом помню мышиную форму, белый кафель на стенах, зеленый сейф и обшарпанный стол.

Мне не везёт во всем, кроме главного. В главном удача не на моей стороне, но в этом случае она мне отдалась. В комнату, где я сидел, забилась куча ментов. Они смеялись.

— На хуя ты его ударил?

— Да я… Но, блин, это же пиздец: чечены в метро, ещё и при форме.

— Заткнись, идиот, он не чечен, он азер.

— Да ведь месяц на лбу…

— Дурак, если ты не закроешь хлебало, получишь как следует. Тебе ещё повезло, что он пьяный, хуже чем ты.

Я замолчал.

Потом уже я думал, почему мне ничего не сделали. Наверное, менты оценили мой «героический» поступок. Молодой хохол, ночью в московском метро, грыз погоны азербайджанскому подполковнику. Бред. Наверно, про это уже ходят дикие слухи и анекдоты. А тогда я был безумно рад, что меня отпустили. Спасибо, ребята! Иначе меня за такое выгнали бы с работы. Я брёл по ночной «Профсоюзной» и разговаривал сам с собой: «А что? Если воровать, так миллион. Если драться, то с подполковником». Надо быть надполковником. Тем более в наше время. Они этого заслуживают. Проебать мою родину и остаться ни при чём. Нет, блядь, вы ещё, зелёные друзья, своё получите. Хотя…

Полковник! Ты, конечно, мудак, и совсем не бравый, но если это прочитаешь, то извини. Я был нетрезв, ты тоже. Мы погорячились. Как и положено победила молодость. Если увидимся ещё, обещаю: с меня «штык» завода «Кристалл».

Такая вот ночная пьяная история. Эх, какой был мужчина, азербайджанский полковник.

«Лимонка» № 5 январь 1995 г.

13 января. Я пишу это все в полуподвале. Окна выбиты. Пишу на планшете. Поминутно грохочут орудия, тяжелые пулеметы, подо визжат, падая сверху, мины. Повсюду грязь, густая и жирная, развезенная гусеницами танков, колесами грузовиков. Запах гари, запах свалки, пустыря, — там, где жили, но уже не живут. Мои ребята воняют крепко и неприятно, две недели в бою, не то что бани, горячей водой не мылись со дня прибытия сюда. Сам я воняю тоже.

Мне 24 года, и это моя первая (я верю, что выживу), но не последняя война. Думаю, что их будет еще много. Что я чувствую? Если не сплю сутки, то херово, а если высыпаюсь — нормально. Первые трупы, которые я увидел в моей жизни, это было вчера, моих солдат Андрея и Сашки. У Сашки там, где живот, было какое-то болото — смесь тряпок, куртки его, крови и вывалившихся набок внутренностей, вываленных в грязи, в агонии он несколько раз перевернулся. Лежал на боку, каска съехала на глаза. Меня удивила моя, ну как бы это сказать, бесчувственность. Правда и то, что времени не было, шла атака. «Атака» так звучит, что видишь перед собой поле Второй мировой, и там бегут во весь рост и кричат «Ур-ра-а!» многие сотни русских мужиков. А тут в Грозном ничего такого, просто наше подразделение сумело уложить трех снайперов на окрестных высотных домах и сделало бросок на этот самый подвал в двухстах метрах от нашего прежнего КП. Перебежками, используя местность, где угол дома, где дерево и любую яму, мы двинулись. Первым попал к окнам подвала рядовой Стрельцов. Кинул в окно две гранаты, так спокойно, и потом, сам зачем-то туда прыгнул. Я их учил ведению городской войны немного, два дня, тому, что сам знаю. Ну, хотя бы они знают, что перед окном и дверью не стоять, обходить окна и любые отверстия в стене пригибаясь. А он прыгнул. И много очередей после этого там внутри. «Та-та-та-та-та!», дробно так.

Я был уверен, что «Стрельцу» хана. Что вынесем мы его за руки, за ноги. Но там все стихло. И рядовые Егоров и большой парень такой Иван через другие окна запрыгнули. И хохот слышен. Я с бойцами обнаружил их: обнимаются и что-то вроде славянского «кола» пляшут все трое. А «чехи», — так у нас их называют, — шесть трупов. В разных позах. Кто у окон, кто в углу. Где гранатами не достал, там огнем поразил.

Посмотреть на этого Стрельцова, ну трудно сказать, что такой сумасшедший. Тихий, скорее, тип. Роста среднего, худющий. А вот оказалось, у человека солдатский талант. Что это такое, никто не знает. Вернее, компоненты ясны. Малая чувствительность: к взрывам, осколкам, пулям, минам, дерьму, грязи, вони, холоду. Взяв подвал, мы прочесали дом. Кое-где он вяло горит. Я поставил на верхних этажах по три бойцах и совершил нарушение дисциплины. Выпил с бойцами за взятие этого блядского дома, полуподвал и за ребят — Сашку и Андрея. За упокой души, что называется.

14 января. Из КП батальона вызвали и показали. Злее будешь. Труп неизвестного нашего бойца, замученного «чехами». Вместо глаз, сухие струпья крови, один висит на щеке, из глазницы на каком-то сухожилии или нерве. Другая щека и лоб обожжены: это его сигаретами, гады.

«Лимонка» № 6 февраль 1995 г.