Читаем Чашка какао и тёплый плед. Сборник рассказов и повестей онлайн бесплатно

LunaticQueen

Тот неловкий момент, когда дочь спрашивает, как вы познакомились с папой, а вы познакомились, когда он предложил перепихнуться прямо на кассе.

Уоррен слышит лишь пару шажков, прежде чем дочь напрыгивает на его кресло, повисая на подлокотнике.

– Кто тут у нас? – Он помогает забраться к себе на колени и щекочет ее, а она громко и заразительно хохочет. Но она уже слишком взрослая, чтобы поверить в то, что папа в действительности не узнает ее.

– Папа, это я, – строго говорит она и складывает брови домиком.

Иногда она ужасно похожа на Крэйга.

Если не внешне, то мимикой и жестами. А еще такая же егоза и шалунья.

Азалия стала их дочкой целых три года назад, но он как вчера помнит теплый осенний день, когда они получили документы, а маленькая девочка в белом платье и босоножках с ромашками впервые взяла его за руку.

Кажется, Крэйг ревел от счастья весь день до, а он сам – весь день после.

Уоррен всегда об этом вспоминает, когда у него выдается свободное время на ностальгически согревающие мысли. Как сейчас, за ремонтом пульта.

– Папочка занят? – спрашивает ее Уоррен, не припоминая, чем тот хотел заняться сегодня, в первый выходной месяца.

– Как всегда, – пожимает плечами Азалия и кажется ужасно взрослой. – Что-то там делает. Пых-пых. И вш-ш-ш.

– Занят, – кивает Уоррен и гладит ее по голове.

– Как ты его нашел, если он все время занят? – спрашивает та, ластясь к ладони.

– Отвлек, – смеется Уоррен.

Азалия смотрит на него серьезно, и вместе с ее пухлыми щеками и маленьким ртом это выражение выглядит безумно мило.

– Кажется, я уже рассказывал тебе, – пытается припомнить он, но в голову ничего не приходит. Он бы точно об этом не забыл.

– Не рассказывал.

– Это не очень интересная история, – говорит он, озадаченно сглатывая.

Это действительно не самая простая история, но…

Азалия обнимает его за шею, повисая на нем трогательным грузом, и смотрит глазами кота из Шрэка.

Наверное, всем интересно знать, как познакомились их родители. С чего началась история, приведшая к тому, что двое людей стали семьей.

И Азалии было.

– Ну… – Уоррен трет свободной рукой лоб. – Я даже не знаю, с чего начать. Уже и не припомнишь…

Он прикрывает глаза, потому что ту встречу помнит так же ясно, как и день, когда стал отцом. Каждый цвет, каждый звук, каждый ценник…

***

Уоррен подумал о Лаванде, когда очередь снова сдвинулась, и он оказался ближе к ленте. Как раз напротив этих бесстыдно выставленных упаковок средств для предохранения.

Уоррен отвел глаза, и оказалось, что отвести их особо некуда. Везде торчали люди, на которых пялиться было неприлично. Вечер пятницы, сюда съехался весь город.

Он опустил взгляд к коробке конфет, больше он ничего не взял.

Родители Лаванды ждали его сегодня к ужину. Миссис Сэлмон готовила свою знаменитую фаршированную рыбу в томате, а мистер Сэлмон, как всегда, отвечал за развлечения. Наверняка подготовил не одну историю о том, что произошло в их конторе за то время, что Уоррен не был у них.

Алкоголь в их семье особо не приветствовался, поэтому Уоррен не настаивал. Тем более какой резон был пробавляться вином из супермаркета, когда миссис Сэлмон готовила изумительный лимонад?

Конфеты тоже были хороши, шоколадные, с жидкой карамельной начинкой. Как раз к горькому натуральному кофе после трапезы.

Их познакомили с Лавандой, когда ему было… двенадцать? Может быть, даже одиннадцать лет. У нее были замечательные длинные волосы, которые ей заплетали в косы, и он рассматривал их со своей скамьи.

Они ходили вместе в методистскую церковь.

Лаванда и ее семья сидели через ряд, всегда приходили вместе и всегда держались за руки. Уоррену это безумно нравилось, потому что его родители иногда ссорились и почти не дотрагивались друг до друга на людях. Отец считал это неприличным, а у отца был большой авторитет.

Уоррен воспитывался в религиозной патриархальной семье, поэтому сомнению его никогда не подвергал. Но все равно семья Лаванды была настолько лучезарна и радушна, что понравилась и семье Уоррена тоже.

Когда они с Лавандой решили пожениться через много лет после, отец открыл бутылку виски, которую хранил до особого случая.

А Лаванда хорошела год от года. Уоррен представлял ее своей женой, и каждый раз сердце заходилось от удовольствия.

У Лаванды были все те же длинные светлые волосы, которые он гладил, когда решался поцеловать ее, все те же яркие глаза, и только тело ее менялось, рождая в нем недостойные мысли.

Количество покупок женщины, стоящей первой на кассе, поражало. Казалось, она сгребла все, что было на прилавках, потому что на ленте высилась целая гора. И это не считая того, что еще находилось в ее тележке и тележке мужчины за ней.

Уоррен вздохнул и вновь наткнулся взглядом на непристойные этикетки.

Его они раздражали, глубоко и остро. Они заставляли его чувствовать себя грязным

Когда Уоррен вспоминал, как чиста и прекрасна была Лаванда, внутри, помимо чувства восхищения, начинал ворочаться беспокойный склизкий ком, который хотелось выбросить оттуда немедленно.

Лаванда целомудренно хранила себя до брака, а вот он…

Уоррен нахмурился. Кровь прилила к лицу; он обмахнулся коробкой, чтобы хоть как-то согнать жар.

Это было последнее лето, что он ездил в лагерь, и тогда казалось, что уходит целая эпоха. Уоррен был разочарован жизнью, как и любой подросток; он заранее ностальгировал по времени, которое не вернуть, и был сведен с ума гормонами, заставлявшими реагировать на каждый оголившийся фрагмент кожи.

А ее звали Мэйси. Она тоже переживала и тоже не хотела терять ускользающее из пальцев детство.

Они потеряли его вместе, на узком старом матраце двухэтажной кровати в ее домике, пока остальные были на обеде.

Уоррен знал, что больше никогда ее не увидит, знал, что она больше не напомнит ему о том, что он сделал, пока Лаванда ждала его где-то там. Не знал только, что воспоминания будут с ним всегда.

Когда он выпивал, они казались ему даже забавными. Не как в остальное время.

Семь долларов, десять долларов, четырнадцать долларов.

Целый стенд на любой вкус и цвет. Действительно на любой.

А потом была Тина. И это было… вообще это тоже было летом. На берегу океана, кажущегося бесконечным с пляжей Калифорнии, куда они ездили с родителями в последние годы.

Лаванда уехала к бабушке куда-то в Айову, но обещала писать ему. Она и писала. И Уоррен ей писал. Конечно, не о том, как познакомился на пляже с местной девчонкой, и точно не о том, как каждую ночь ускользал с ней на пляж, чтобы насладиться тем, как дерзко она стаскивала с него плавки и как раскачивались ее маленькие груди над его лицом, когда она каталась на нем.

Их никто ни разу не застал, никто не объяснил, насколько это неправильно. Как будто он не знал этого сам и не жил с этим лишь ожиданием того, когда они с Лавандой закончат учебу и смогут заняться семьей. Ожиданием, сладящим терпкие воспоминания о грехах отрочества.

Да и только ли отрочества…

Малиновые, персиковые, банановые. Казалось, что речь идет не об интимном средстве, а о каких-нибудь кексах.

На коробках игриво поблескивали фрукты и наверняка привлекали внимание не только целевой аудитории.

Уоррен заметил, как на какой-то из них за соседней кассой показал ребенок, а мать мягко убрала его руку и отвлекла внимание шоколадным яйцом.

Со вкусом тыквенных семечек. Это больше походило на розыгрыш. Кому придет в голову надеть на личные органы что-то, что на вкус, как тыквенные семечки?

Не только девушки прошлого заставляли Уоррена чувствовать вину за свою порочность.

Каждый раз, когда Лаванда вздрагивала от прикосновения к своей руке и поднимала на него искрящиеся глаза, Уоррен сглатывал, думая о себе.

О том, что не прошло и дня с начала его полового созревания, чтобы он не уделил своему телу особое время. Это было ужасно, но он не мог заснуть, чтобы не дотронуться до себя.

И со временем это становилось все хуже. Если раньше его заводило все подряд, потом он специально находил эти журналы и картинки в интернете. Трогал себя не только, чтобы побыстрее закончить, но изучал свое тело, отмечая, как реагирует в разных местах.

После очередного оргазма Уоррен чувствовал, что надо как-то остановиться и сосредоточиться на чем-нибудь другом. Чувствовал себя гадким и озабоченным, моя руки. Он принимал твердое решение касаться своего члена только в туалете и при купании, и уж точно не испытывать себя в других местах.

Но следующим вечером вновь никуда не мог деться от косящего его светлые помыслы желания.

Иногда Уоррена посещали мысли, что в этом нет его вины. Ведь это… все? Все они, люди, выпячивали эту часть жизни, сводя с ума. Сексуализированные образы женщин и мужчин в рекламах, на билбордах, об этом говорили в сериалах и кино, наверное, и в мультфильмах. И даже в магазин за конфетами нельзя было сходить, чтобы не натолкнуться на это.

С усиками, пупырышками, супертонкие, для анального секса.

Они не стеснялись показывать, как именно будут заниматься этим, и, вероятно, даже гордились этим. Особенно парни помладше, которые брали их с таким апломбом, как будто добились чего-то великого в своей жизни.

Уоррен тратил деньги на конфеты, но кому-то это было недостаточно сладко.

Десять, четырнадцать… двадцать семь. Двадцать семь долларов за пять презервативов. Кому бы пришло в голову тратить такие деньги на пять оргазмов?

Очередь двигалась медленно, и пачка была прямо перед глазами.

Вишня, двойная смазка, суперплотность, рифленые, естественные ощущения.

Наверное, и отлиты были из божьих слез, судя по цене.

Уоррен рефлекторно облизал пересохшие губы. И такое кто-то брал.

– Если ты купишь эти презервативы, я трахну тебя в задницу.