Читаем Наедине с булимией. Обретая себя. онлайн бесплатно

Алина Брамс "Наедине с булимией. Обретая себя."

НАЕДИНЕ С БУЛИМИЕЙ. ОБРЕТАЯ СЕБЯ.

Посвящается моему доктору и другу – Осиповой М.М.

Предисловие

Сегодня о булимии написано уже очень много, так как эта тема перестала быть закрытой. О

булимии больше ничего не скрывают и говорят вслух. Многие авторы рассказывают о том, как

вылечиться: девушка пишет, а ее доктор - комментирует. И, скорее всего, многие заинтересуются

как раз практическими советами.

Я же не хотела кого-либо учить или противопоставлять себе, а просто написала о своих мыслях,

чувствах и наблюдениях. Этот стиль я назвала бы «психологическим романом»: романом о

молодой женщине, о людях и о болезни, которая несет в себе гораздо больше, чем просто «волчий

голод».

«Все, что не убивает меня, делает меня сильнее» Ф. Ницше

Часть I.

Глава 4.

Наши отношения с Артуром начали стремительно ухудшаться. Он требовал все больше внимания

и заботы, а я не могла дать ему этого в достаточном количестве. На работе я выматывалась, в

течение дня практически ничего не ела, и когда возвращалась домой, в эти четыре знакомых угла, в

голове пульсировала одна и та же мысль: сейчас приду и расслаблюсь.

Мое тело было напряжено, как у спортсмена перед стартом. Каждое утро я просыпалась с дрожью

от непонятного волнения и тревоги. На работе я в бешеном темпе, с головой, погружалась в дела, и

под вечер мой измученный организм и мое сознание начинали бурно протестовать.

Булимия захватила мою жизнь и день за днем высасывала все соки. Сознание отказывалось

воспринимать жизнь объективно и делило ее на две неравные доли, где большая часть

принадлежала зависимости от еды. Я постоянно стыдила себя, обращала свое внимание на то, что

моя жизнь мне не принадлежит, что я ненормальна по сравнению с другими, что нужно что-то

делать и кардинально решать проблему. Однако все это были лишь слова, так как по-настоящему

делать что-либо у меня не было сил, а, возможно, и желания.

Мне нужно было отдыхать, выплескивать накопившиеся эмоции и переживания, насыщать свою

жизнь чем-то ярким, мощным – и наиболее простым путем всегда, при любых обстоятельствах,

оказывалась именно Она. Я пыталась использовать свою силу воли, но сила воли уже давно

иссякла и покинула меня. Сила воли рассеялась по выпускным и вступительным экзаменам, по

ежедневным десятикилометровым пробежкам в течение двух лет, по всему тому, что я рутинно

заставляла себя делать, чувствовать и думать.

Я не хотела есть, я уже давно не умела испытывать настоящее чувство голода – лишь волчий

аппетит перед срывом и гипогликемию – после. И это смущало меня. При благоприятных

обстоятельствах, при общении с интересными людьми или посещении захватывающих мест или

зрелищ – я полностью забывала о моей проблеме, и о голоде – тоже. Но это случалось достаточно

редко, и я продолжала жить, как жила.

Мое здоровье ухудшилось. Волосы потускнели, кожа на голове и теле начала портиться и

шелушиться. Эмаль на зубах стала чувствительной. Я полоскала зубы специальным лечебным

раствором в течение дня, но эти меры уже были неэффективны. Десны немного припухли и

ослабли, желудок опустился, а верхний и нижний желудочные сфинктеры вообще исчезли и

перестали выполнять свою функцию. Еда скакала по моему желудочно-кишечному тракту, как

хотела. Едва какая-то пища успевала дойти до двенадцатиперстной кишки, как ее, словно поршнем

под давлением, высасывало обратно. Мерзко, жутко, отвратительно.

Я приобрела целый букет сопутствующих булимии заболеваний, и узнала о своем организме

столько, сколько иные не узнают в течение всей своей жизни. Мне казалось, что я могла узнать

издалека любого булимика.

«Припухлое, немного круглое лицо, выделяющиеся слюнные железы. Немного красные глаза,

словно человек не выспался. Вид изможденный, вымотанный, уставший. У некоторых –

характерные отметины на руках, от засовывания пальцев в рот для того, чтобы вызвать рвотный

рефлекс». У меня с руками все было в порядке: после двухнедельного баловства с рвотным

рефлексом я получила желудочное функциональное расстройство, которое выражалось в том, что я

могла вызвать рвоту сама по желанию.

Но самые главные отличительные черты не в физических недугах, а деформации личности.

Страдающие булимией считают свою болезнь ужасной, ненормальной, отвратительной,

постыдной. Они настолько боятся быть уличенными, что со временем, из-за постоянной

необходимости скрывать, становятся изворотливыми, хитрыми, жестокими.

Личность булимиков меняется до неузнаваемости: добродушие, чувство юмора, оптимизм,

искренность, открытость, энергичность, терпимость уступают место агрессии, подавленности,

пессимизму, скрытности, вялости, неуравновешенности и вспыльчивости.

Я перестала полностью себя контролировать, и порой это пугало не только меня, но и близких мне

людей. Слезы и смех шли рука об руку, и я не могла спроектировать свое поведение хотя бы на

ближайшие пять минут. Мы постоянно ссорились с Артуром, и в восьмидесяти процентах ссор

инициатором была я, а причиной спора – нечто настолько неважное, что с легкостью забывалось

через полчаса.

Я перестала с ним разговаривать, и еще больше углубилась в себя. Жизнь, казалось, стала идти

медленнее, и мне хотелось двигаться вместе с ней: без цели, без ритма и желания.

– Мила, ты опять меня не слышишь! Я тебе повторяю в шестой раз, сделай потише телевизор. Ты

все равно его не смотришь, а я делаю важный заказ, который нужно сдать завтра. – Артур уже

начинал кипятиться.

Я медленно достала пульт из-под подушки и лениво нажала кнопку звука. Отвечать что-то не

хотелось.

– Мила, что с тобой? Что-то случилось? Ты сегодня молчишь целый вечер.

– Ничего не случилось, работай спокойно.

– Ты что, обиделась? Зайчик, я ведь для нас обоих это делаю.

– Я знаю. Все в порядке.

– Нет, не все в порядке. Давай поговорим. Ты молчишь уже третий день, я начинаю волноваться.

– Не о чем волноваться. Я не хочу ни о чем говорить.

Артур резко отодвинул кресло и поднялся. Я почему-то испугалась. Он был очень высокий,

сильный – и он решительно направлялся ко мне.

* * *

– Мила, помоги матери. – Отец грозно смотрит на меня. Мама сидит рядом в недоумении и

пытается его остановить жестами.

– Не буду! – Я не хочу делать, что он говорит. У меня болит голова, я переживаю из-за

контрольной по химии, но никого из моей семьи эти факты не интересуют.

– Я тебе что говорю! - Отец свирепеет. Я это знаю, так как в такие моменты у него немного

выдвигается вперед нижняя челюсть и суживаются глаза. Я знаю, но я не боюсь его. Я привыкла.

– Не буду! – Я не хочу ничего делать, потому что он мне приказывает. Он всегда орет, а мама

молчит. Они никогда не говорят с нами по-человечески: спокойно, рассудительно и

доброжелательно. Либо приказы, либо молчание.

Мама моей подружки каждый вечер садится с ней рядом и расспрашивает о том, как прошел ее

день, дает советы или жалеет. Я так этому завидую. Я иногда специально подсовываю свой

дневник матери, если получаю плохую отметку, чтобы она хоть как-то обратила внимание на мою

жизнь. Но им все равно, им неинтересно, кто я такая. Им интересно лишь, чтобы я была, как все, и

делала то, что они говорят.

– Последний раз повторяю. Иначе накажу! – отец делает два шага назад в сторону прихожей. Я с

презрением отворачиваюсь и открываю книжку на отмеченной закладкой странице.

Внезапно я чувствую неладное, поворачиваюсь – тонкий собачий поводок со всего размаху

опускается мне на руки. Я взвизгиваю от боли и унижения и истошно кричу.

– Ты что? Ты зачем это? – Мама подбегает к отцу, вырывает у него поводок из рук и пытается его

успокоить.

Его – не меня. Для мамы всегда отец был на первом месте, а дальше уже мы с братом.

– Я тебя предупреждал, зараза. Иди, мой посуду или излуплю тебя, как сидорову козу.

Я всхлипываю, на руках вздулись ссадины. Я знаю, что выбора нет: в порывах ярости и гнева отец

слабо может себя контролировать, а у меня абсолютно нет никакого желания идти в школу с

синими полосками от ремня. Мне больно и обидно, мне тошно. Я мою посуду и реву. Слезы

скатываются по щекам прямо на посуду, рыдания душат меня. Я всхлипываю, рукавом утираю

щеки и продолжаю мыть посуду.

Мамы нет рядом, она с отцом.

Почему? Почему они никогда не говорят со мной? Им все равно, что я такое? Неужели все люди

думают, что настолько похожи друг на друга внутри, и даже собственным родителям неинтересно,

чем живет их ребенок?

Обида, как снежный ком, нарастает внутри меня. Я уже знаю, что она не найдет выход, но будет

жить внутри меня, задавливая что-то важное, что-то светлое и теплое в моей душе.

* * *

– Мила, давай поговорим, ты какая-то странная последний месяц. Может, даже больше, чем месяц.

– Я не умею говорить, Артур. И не хочу.

– Не умеешь – научим, не хочешь – заставим. – Артур засмеялся и стиснул меня, словно котенка. –

Что с тобой творится, дорогая? Расскажи мне?

– Тебе все равно будет неинтересно.

– Почему ты так говоришь? Мне все интересно, что касается тебя! Вдруг ты о другом мужчине

думаешь?

– Ах, ну да. Тебе только это интересно? Тогда знай, что о другом мужчине я не думаю.

– Ну, может, думаешь о чем-то грустном и депрессивном. Расскажи, я хочу знать. – Артур был

настойчив.

Когда один человек спрашивает другого, о чем тот думает, то это значит, либо этому человеку

действительно важно и интересно знать мысли другого, либо он просто влюблен.

Я это знала, как и то, что мой муж слишком умный человек, чтобы интересоваться моими

мыслями, поэтому мне не хотелось ничего говорить. Слова таяли, не добравшись до языка, и

голова тяжело склонялась на подушку.

– Мила!

– Артур, что? Я хочу спать.

– Нет, мы должны поговорить!

– О чем мы должны поговорить? Может, перенесем все разговоры на завтра? – я решительно

повернулась к нему спиной и натянула одеяло до ушей.

Артур встал, включил свет и встал напротив меня.

– Мила, что происходит с тобой в последнее время? Я хочу знать! Мы живем вместе столько

времени! Я твой муж, и я имею право знать все о тебе.

– Артур, серьезно, мне нечего тебе рассказать. И я хочу спать.

– Нет, ты не будешь сегодня спать, пока не расскажешь все до конца. Что случилось? Ты мне

изменила?

«Ты мне изменила?» - съязвила Она и загоготала, как обычно. – «О, наверное, ты изменила ему со

мной. И не один раз. С самого начала. Постой-ка, а, может, это ты мне изменила, а не Ему?»

– Боже, Артур, какую чушь ты несешь! Ну, о чем ты говоришь, какие измены? Мы все время

проводим вместе, и потом – я так выматываюсь на работе, что не хочу не то что с кем-то общаться,

а даже смотреть на других людей.

– Тогда что? – Артур скрестил руки и пристально изучал меня.

«Да, и мне интересно! Тогда что?» - Она лежала в моем любимом шелковом халате рядом и

откровенно потешалась над нами. – «О, дорогая, может, ты ему расскажешь о Нас?…. Я думаю,

уже пришло время! Если он, конечно, не законченный дурак, то должен понять. Хочешь, я сама

ему расскажу? Представляешь, выходишь ты из туалета – и понимаешь, что забыла нажать кнопку

смыва. О, какой конфуз!» - Она засмеялась своим низким бархатным голосом.

Мое сердце оборвалось даже от одной мысли об этом.

– Артур, оставь меня в покое! – Я с трудом подавила нотки нервозности и ярости. Если я сорвусь

на крик, на выяснение отношений, то мне уже будет не остановиться, я выскажу все до конца.

Ярость начинала клокотать во мне, бешенство, злоба, словно угарный дым заполняли легкие. Я

начала глубоко дышать в попытке остановиться на этом самом месте.

– Мила, я хочу знать, что происходит. Я не оставлю тебя в покое.

– Ты что, совсем сошел с ума?! Двенадцать часов ночи, мне вставать через шесть с половиной

часов, а ты лезешь ко мне со своими разговорами! Как ты мне надоел! Отвяжись от меня, ради

Бога!! – меня понесло. Я не могла остановиться и говорила, говорила. Я выплескивала всю

накопившуюся тревогу, а с ней и страх, ненависть, боль. Я ненавидела в эту минуту весь мир, и

единственное, чего мне хотелось, чтобы меня все оставили в покое.

Слезы душили меня, но не выплескивались наружу. Я кричала, от этого начало саднить горло.

Артур развернулся, вышел и со всей силой хлопнул дверью:

– Истеричка гребаная.

Это было уже не первое оскорбление подобного рода с его стороны. Внутри меня что-то

всколыхнулось и жарким дымом развеялось по всему телу. Словно что-то разорвалось и сладким

привкусом подкатило из желудка по пищеводу в нос. Сон как рукой сняло. Все тело напряглось:

руки, ноги, живот, лицо.

Я откинула одеяло, нацепила свои спортивные шлепанцы, выполнявшие функцию домашних

тапочек, и отправилась в кухню. «Знаю, знаю, что нельзя. Нужно держаться. Этим я не смогу

ничем себе помочь. Все это бесполезно, мне станет еще хуже, я буду сожалеть. Будет болеть

живот», - я уговаривала себя, чуть не плача, но внутренняя боль, родившаяся ниоткуда,

проснувшаяся там, в моем теле, разрывала и не давала дышать. Я не умела справляться с нею, я

могла только временно заглушить ее.

Холодильник поздоровался со мной едва слышным рокотом. Полки были забиты продуктами:

дорогими, изысканными, вкусными. Но они меня не интересовали, нужно было что-то дешевое, со

вкусом детства, успокаивающее. Молоко, сливочное масло, булка, сахарное квадратное печенье,

сладкий крепкий чай. Книга, которая существовала только для таких действий. И одиночество.

Снова все по замкнутому кругу.

Я стала машинально поедать бутерброд с маслом, пытаясь вникнуть в то, что написано в книге.

Стало спокойно, мыслей не стало – видимо, они разбежались, чтобы не становиться свидетелями

всего этого безобразия.

– Мила! – «Боже мой, оставит он меня или нет?»

– Что?! – Я не хотела ни с кем разговаривать, я хотела остаться одна, не видеть, не слышать,

полностью отключиться от этого мира.

– Ты ужинаешь? – Артур попытался меня погладить. Я резко отстранилась.

– А что, не видно? Зачем задавать вопросы, не требующего ответа из-за его очевидности?

– Такие вопросы называются риторическими, зайчик.

– Я знаю! – Я почти зарычала. Муж раздражал меня в данный момент, мне хотелось наорать на

него, выставить за дверь. Он мешал мне, он мешал Ей. «Скажи ему, что хочешь остаться одной,

чтобы подумать», - злобно шипела Она.

– Артур, мне нужно остаться одной, чтобы подумать. Хорошо, дорогой? – последнее слово

прозвучало особенно фальшиво.

– Мила, тебе не кажется, что ты слишком часто хочешь остаться одна? – Артур стоял надо мной,

скрестив руки на груди, и всем своим видом требовал немедленных ответов на все вопросы.

– Не кажется!! Оставь меня в покое! Мне нужно подумать, я хочу побыть одна! Неужели это так

сложно понять?! Что ты ко мне цепляешься сегодня целый вечер?! – По его глазам я поняла, что

сильно обидела.

Артур ничего не понимал, он не мог понять, не мог принять, что его искренняя любовь и забота

получают такой отклик. Видно было, как его сознание судорожно пытается объяснить мое

поведение, подобрать правильные ответы и поведение. Он хотел что-то добавить, но неуверенно

взмахнул рукой, развернулся и вышел.

Я облегченно вздохнула и дрожащими руками сделала еще один бутерброд с маслом. Я уже

чувствовала, что комок наскоро съеденной пищи постепенно опускается все ниже, и чем дольше я

буду медлить, тем сложнее будет потом.

Она удовлетворенно сидела рядом, и держала меня за руку: «Теперь тебе станет лучше, ты же

знаешь. Все будет хорошо, ничего страшного не происходит. Не думай об этом. Меня нет, и