Читаем Каменный пояс, 1978 онлайн бесплатно

Не могу оставаться я долго,

Мой Урал,

От тебя вдалеке.

Твоих сосен янтарная смолка

На моей золотится руке.

И, как сестры мои,

Как подруги,

Что давно уже нянчат внучат,

Неунывные белые вьюги

В мое сердце

Призывно стучат.

А твои родники и озера,

Слитных скал твоих

Щит броневой

Ни на миг не уходят

От взора,

Насыщая меня синевой.

Твои звезды

Мне светят не тускло,

Мне дела твои кровно близки.

Без тебя

Я была бы, как русло

Пересохшей от жажды Реки.

Вот они, широкие, в мозолях

Рыжих, как сосновая кора.

Их когда-то обжигал до боли

На своем солончаковом поле

Дед у одинокого костра.

По-хозяйски всё они умели:

Мастерить —

Была потреба в том! —

Лапти плесть,

Чтоб при ходьбе скрипели,

Дуги гнуть,

Чтоб на ветру звенели,

Ставить избы под живым коньком.

Вот другие жилистые руки —

В ссадинах глубоких и рубцах.

Никогда они не гнули дуги,

Не сшивали порванной подпруги —

Это руки моего отца.

Им сперва пришлось растить заводы

В известковой щиплющей пыли,

Кипятить зимой в палатках воду,

Соль делить,

Как не делили сроду,

И таскать цементные кули.

А когда красавцы-комбинаты

Вытянули трубы средь степей,

То в тайге нехоженой, косматой —

Встали вы, строители-ребята,

Возле жарких доменных печей.

И пошла державными шагами

Родина расти и богатеть!

Вы сумели умными руками,

Без заморской помощи,

А сами,

В сталь Россию и в бетон одеть.

Вы на нас надеялись, родные, —

Мы пришли к станкам в разгар войны.

И мозоли ваши костяные

На руках у нас зажглись впервые —

Мы отцов достойные сыны!

…От локтя до самого запястья

Разветвилась жилистая прядь,

Не было бы рук рабочих —

Власти,

Взятой в Октябре,

Не удержать!

Так ведь…

Жить да жить, как говорится,

и не дуть бы в ус.

Но все видится, все снится

горный Златоуст.

То мне грезится былинный,

синий Таганай.

То я вижу, как долиной

катит воды Ай.

То я праздную победу,

то попал в беду…

И все еду, еду, еду,

всё иду, иду…

Извини, что не заметил,

ты за пнем, как за стеной.

Но меня, спасибо, встретил

на тропиночке лесной.

У тебя в глубокой чаше

под корягою на дне

круглый год фонтаны пляшут,

будто зайчики в окне.

Гонишь струи не по трубам,

и кто чуточку попьет,

у того не только зубы —

душу начисто сведет.

На краю большой поляны

две колодины лежат.

Сосен красные султаны

ключ достойно сторожат.

И тебе века искриться

у проселочных дорог.

Ты помог мне возвратиться

на родительский порог.

Здесь исток мой, день вчерашний

и начало всех начал.

Я воды вкусней и слаще

в целом мире не встречал.

Удивительно не гулкий,

но ты слышишься порой

то в Закаменском проулке,

то под Голою горой.

И во мне живешь нетленно.

Этим дух мой и могуч.

Припадаю на колено,

дай напиться, Талый ключ!

К полотну прижимаясь, рельсы

круглый год на ветру бегут.

Вы же синие, вы погрейтесь,

отдохните, хоть пять минут!

На кривых под гудок горластый

вам вагоны намнут бока.

Вы на стыках стали узласты,

как натруженная рука.

На уклонах ползете юзом,

а колеса стучат, стучат…

Отдохните!

Но кто же грузы

понесет на своих плечах?

И под пристальным взором путейцев

рельсы мчат в двадцать первый век…

Плачут рельсы, смеются рельсы —

это всё в них вложил человек.

На кладбище, в моем краю лесном,

ты спишь, мой друг, спокойным сном.

А я гляжу и сам себе не верю,

что холмик за оградкой — твой оплот,

что злая сила, счет ведя потерям,

по нашему квадрату метко бьет.

У горна не заступишь по наследству,

не позовешь перекурить в обед.

В мастерового не играл ты в детстве,

ты был им с самых ранних лет.

Ты сталь варил, удил в озерах рыбу,

ты много сделал, много не успел.

Но и за то, что ты успел, спасибо,

народ не забывает добрых дел.

Над рекой Миассом

Белые туманы,

Но белей тумана —

                       лебедя крыло…

На заре вечерней

Словно бы нежданно

Лебедей на речку

Нашу занесло.

Их встречает ива —

Завилась на диво,

Птицам поклонилась

Низко от души.

Поднимает лебедь

Крылья горделиво

И ласкают нежно

Перья камыши.

Клейких листьев лепет,

И луна, как лебедь,

К лебедю прильнет

На медленной волне.

Выплывает лебедь —

Он великолепен

При высоких звездах,

Чуткой тишине.

Утренние ветры

Унесли туманы

За леса, за горы,

За простор полей.

Белые туманы —

Как это ни странно —

Унесли с собою

Белых лебедей.

Перевел с башкирского

В. Миронов.

В ласковой легенде,

Светлой, словно солнце,

Что среди народа

С давних пор живет,

Говорится, будто

К сердцу материнскому

От сердечка детского

Тонкая, незримая

Ниточка ведет.

Стоит отдалиться

Матери от сына —

Боль пронзает сердце

И ему, и ей.

Только с каждым годом,

С каждым днем и часом

Эта нить становится

Тоньше и длинней…

В даль мою осеннюю

Легкой вереницей

Годы журавлями

Все летят, летят…

На портрет сынишки

Засмотревшись нынче,

Я легенду эту

Вспомнила, грустя.

Ну а ты, сыночек,

Помнишь ли, как плакал,

Как боялся в детстве

Маму потерять?

А теперь порою

В суетных заботах

Забываешь матери

Весточку послать.

Значит, до предела

Меж сердцами нашими

Тонкая, незримая

Натянулась нить.

Страшно и подумать:

Вдруг она порвется.

Как тогда я стану

С болью в сердце жить?

Ну а, может, просто

Это все пустое,

Плод моей фантазии

Старчески больной?

Успокой скорее,

Разгони тревоги,

Из краев далеких

Напиши, родной!

Снег пушистый. Березка.

И на ветке синица…

Детство, милое детство

Стало часто мне сниться…

       Сувенир из Кунгура

       Я давно привезла.

       Пусть фарфор грубоват,

       Но синица мила.

Смотрит глазом веселым

Плутовато она,

Голубая синица

Из далекого сна.

       Как в заснеженный лес,

       Снова в детство бегу.

       Вижу лапок синичьих

       Я следы на снегу.

Снова ожили в сердце

Всплески Сылвы-реки,

Нерешительность первой

Стихотворной строки…

       Сколько их, сувениров,

       Здесь сейчас предо мной.

       Вот олень златорогий

       На пластинке стальной.

Рядом мастер Данила

Над чугунным цветком.

И уральская горка

Вся горит хрусталем…

       Каждый памятен, дорог.

       Только сердцу милей

       Голубая синица

       Детских радостных дней.

Где-то после обеда позвонил редактор и сказал свое всегдашнее короткое «Зайди».

— Есть любопытная тема, — встретил он меня. — Надо поехать в Петровский район и расследовать одно дело. Интересное, но несколько странное, — он взял со стола несколько листов и сунул мне в руки. — Вот, возьми. Вчитайся внимательно. В глубину проникни…

К себе я возвращаюсь по узкому и длинному коридору. Моя комната угловая, маленькая, но зато окно выходит во двор, тихо. Сажусь к столу, долго и старательно раскуриваю сигарету, беру приколотую к письму вырезку из петровской районной газеты. Небольшая заметка в рамке, набранная полужирным петитом. Крупный заголовок: «Подвиг тракториста Журавлева».

Под заметкой подпись: З. Кузин, председатель колхоза «Труд».

А вот само письмо.

Вечером я собираюсь в дорогу. На душе муторно и тоскливо: придется ходить по следам смерти, расспрашивать людей, еще оглушенных горем. Но надо…

Приехав в Петровское, сразу иду к секретарю райкома партии Волошину. Николай Мефодьевич встретил меня радушно, но едва называю причину прихода, как он мрачнеет.

— Не знаю, — тихо и медленно заговорил он, — не знаю, что еще можно извлечь из этой истории.

— Истицу, — уточняю я. — Это не только мое желание.

Подаю Волошину письмо и, пока он читает, пытаюсь угадать, что теперь он скажет. Или — что сам не разобрался в этой истории, или — о принятых мерах.

— Ну, это они зря! — говорит наконец Волошин. — Зря так на Кузина. В его преступность я не верю… А что касается смелости и находчивости Журавлева, то этого никто не отрицает. Но шуметь про его геройство мы не стали. Причин тут несколько. Первая из них заключается в том, что Журавлев немало крови попортил Кузину, нагнетал нервозную обстановку в колхозе. Характерец, должен заметить, у покойного был… Другая причина заключается в том, что исключительно по вине Журавлева ушла с фермы его дочь, лучшая доярка района. Для нас это тоже большая потеря… Далее. В работе с молодежью он допускал вольности в организации соревнования, всякие там испытания на храбрость, чуть ли не коммуну ввел в звене и тому подобное.

— Тогда у меня сразу вопрос, — говорю Волошину. — Раньше вы наказывали Журавлева? За все эти провинности?

— Формально он был прав, — вздыхает Николай Мефодьевич.

— То есть?

— Ну, как вам сказать… Теоретически был прав. Без учета сложностей и проблем, которые ставит нам практика. В результате что получалось? Он с Кузиным маялся, Кузин — с ним, а мы — с тем и другим… Кстати, такое же письмо поступило и к районному прокурору. Заходил он вчера, спрашивал… А чего спрашивать. Есть порядок, есть закон.

Нет, думаю себе, мой редактор не оговорился, сказав про расследование…