Читаем Кольцо заветное онлайн бесплатно

Астраханская земля… Древняя, богатая славой громких имен и яркостью исторических событий. И современная, известная созидательным размахом ее трудолюбивых хозяев. Край щедрой, многоликой природы, неповторимых пейзажей волжского Понизовья. И еще — край седых преданий, древних легенд, передающихся из уст в уста сказаний давнего и не слишком давнего времени. Об этом наш рассказ.

…Когда-то давным-давно сюда, на земли Северного Прикаспия, прикочевали калмыки. Выходцам из далекой Монголии пришлись по нраву необозримые поволжские просторы с их обильным и сочным разнотравьем. Здесь кочевники обжились, и от поколения к поколению пошли гулять легенды и были о нравах и обычаях этого народа.

А позже, со времен захвата Астрахани Степаном Разиным, появились тут и тоже прижились донские и терские казаки — «беглые души» крепостников-помещиков. И, значит, к прежним сказаниям и былям прибавились другие, новые. А более поздние времена добавляли к ним свои предания и сказы, еще и еще — почти до наших дней.

Раскрой эту книгу, читатель, — и, может быть, со страниц ее повеет на тебя «историческим ветром» волжского Понизовья, этим неизъяснимым «ароматом эпох».

Где-то в стороне от калмыцкого стойбища Кунь-Куни́, в глухих тростниковых зарослях затерялось озеро Харцаган. В переводе Харцаган означает — мелководье, мелкий берег. Но как знать, мелко ли там? Никто не измерял той глубины. Однако старики, в бытность свою молодыми, считали Харцаган бездонным. И, видно, не зря. А на озере том немало островков и заводей.

Как-то проездом через Кунь-Куни (а это в переводе — чужой человек) повстречал я старого калмыка. Разговорились. Я спросил: «А правда ли, дедушка, что на Харцагане лебеди водятся?» — «Правда, сынок, — последовал ответ. — И среди них есть один, который по утренним и вечерним зорям издает громкий и протяжный клич, похожий на стон. В селе из рода в род передается сказ, — продолжал старик, — будто не одна и не две сотни лет прошли с того незапамятного года, когда на приволжские просторы Каспия из Джунгарии прикочевали калмыки и поселились в этих местах. А привезли они тогда в качалке девочку Гилю из семьи старого Очира. И когда она подросла, то превратилась в стройную, несравненно красивую девушку.

Однажды стояла она на берегу озера. Вдруг видит: на глади вод, как в зеркале, отражение статного юноши.

— Почему ты здесь? — только и спросила молодая калмычка и убежала в свой поселок — хотон.

Через несколько дней, когда красавица на том же месте набирала воду, снова появился юноша. На этот раз Гиля оказалась не из робких. Ничего не сказав, она куда-то ушла, но вскоре вернулась и привела под уздцы двух коней.

— На этом поскачу я, а на гнедом — ты. Садись и — айда в степь!..

И они вихрем умчались вдаль.

С тех пор все чаще и чаще стали встречаться они у озера Харцаган. В проникновенных, душевных песнях и нежных словах поведали друг другу молодые о своей светлой любви.

Как-то юноша сказал:

— Гиля, без тебя мне невмоготу. Хочу быть с тобой навеки. Веди меня к отцу.

— Отец мой не позволит калмычке стать женой русского.

…Ходил ли юноша к ее отцу, нет ли, кто его знает, но только видеть милую не удалось ему больше. Отец, узнав об их любви, умертвил дочь и бросил в озеро. Говорят, влюбленный жених отыскал ее и схоронил на острове. А сам превратился в лебедя. И поныне тот лебедь сторожит могилу возлюбленной, не отходя от нее ни на шаг.

Бывает, если кто-нибудь нарушит покой лебедя, он встрепенется, и кличет, и зовет, зовет: «Гиля… Гиля!..»

В давние времена от залива Большая Чада́ ерик по тростниковым зарослям шел. В пору половодья щедро наполнялись от него водой многочисленные озёра. И в том краю каждое лето, сказочно благоухая, цвел лотос. В полуденный зной лепестки свертывались и на них душистые росинки выступали. А запах… запах какой-то особенный был: он кровь молодую волновал, что-то обещал, звал куда-то…

Сказывали деды внукам, а когда внуки сами дедами становились, то молодым пересказывали, что будто в то время у залива Большая Чада в кибиточном стойбище девушка жила — красоты необыкновенной. Со всей округи съезжались сюда парни, чтобы посмотреть на красавицу.

Крепко любил ее сосед по кибитке. Но глаза гордячки другого приметили, и Цаган — так звали ее — убежала к этому своему избраннику. Под свист шальных песен ветра всю ночь провела она с возлюбленным. И, говорят, пришельца того на Волге потом видели. Он плавно раскачивал лодку, убаюкивая в ней другую девушку…

Покинутая любовником, Цаган решила вернуться к соседу по кибитке. Утром, когда она шла за водой, навстречу ей откуда ни возьмись — юноша. Побежала к нему Цаган, но чем скорее хотела приблизиться, тем всё быстрее удалялся он от нее. Когда же она, казалось, вот-вот настигнет его, юноша бросил в воду горсть колючих орехов чилима и проговорил: «Цаган, я любил тебя, верил, но ты изменила мне и подарила свое сердце другому. А теперь ищешь встречи со мной. Нет! Сумей сначала искупить вину, тогда станешь моею. А для этого пройди через весь залив босой. За неверность другу тебя будут обжигать колючие шипы водяного ореха. Знай: измена больнее. Выйдешь к протоке, твоему взору откроется озерная гладь, усеянная розами. Цветы эти я назвал своим именем — Лотос. В полуденный зной все лепестки закроются. Один из них скроет меня. Если ты найдешь этот цветок среди тысячи других, будешь счастлива».

Сколь воды с тех пор утекло! Цветы покинули Большую Чаду — место измены. Теперь они красуются у самого синего моря, Каспия; по-прежнему, трижды в день, меняют окраску, так же источают на всю округу неповторимый аромат, а в полдневный жар сворачиваются…

Так и не сумела Цаган вернуть своего счастья. Кукушкой век прожила и скоро состарилась. А юноша Лотос, превратившийся в цветок, так и остался молодым. И тот цветок вечно жив и все так же чист и великолепен среди неувядаемых каспийских роз.

Надо же было такому случиться: родились оба мальчика именно весной, в одночасье. Росли близнецы в хотоне Солнечный, что растянулся по берегу озера, богатого рыбой и дичью.

Говорят, что в тот самый вечер, когда в кибитке появились на свет братья, из ивовой рощи плач донесся: то рыдала малая совка — сыч. Если верить приметам, это она беду накликала.

— Кому-то горевать и слезами обливаться, — поговаривали старики, боязливо косясь в сторону леса. Но ничего худого не случилось. Со временем и вовсе забылось все это. А братья? Они подросли, овец пасти помогали, а когда стали совсем взрослыми и сильными, в море рыбачить ушли. И были они как две капли воды похожи, даже по одинаковой родинке у того и другого виднелось чуть повыше правой брови.

Приехали как-то близнецы на промысел рыбу сдавать, смотрят — дивчина пожилому человеку помогает; видно, тот отцом ей доводился. Поглядели парни на красавицу по имени Бося — да и влюбились в нее. И что же? Как улов скопится, они паруса на реюшке подымут, и мчит их лодка навстречу счастью.

Кого их них Бося любила больше, трудно сказать. Постоит, пошутит с Андратой, потом к брату его, Утте, подбежит, улыбнется ему…

Пришло время семьей обзаводиться. И решили братья между собой договориться, кому ее мужем стать. Долго спорили, не уступая друг другу, и наконец порешили: пусть дивчина сама выбор сделает.

Как-то ясной лунной ночью катались они втроем в лодке. Море было спокойно. О чем они говорили? Легкий ветерок дул с берега и не доносил их слов…

И позже видели их всех вместе — там же, у крутояра, в заливе Мечетный.

Вот что гласит сказанье.

Бося не хотела терять ни того, ни другого. Она предложила им: «Будьте моими оба…» Но в жизни так не бывает. И женихи покинули ее. Волны укатили лодку с Босей в безбрежные просторы, и там скрыла ее навсегда морская пучина. А юноши вплавь добрались до берега, ушли в глухие дебри Прикумских плавней, поселились у озера и жили в этих местах до конца своих дней. Так в народе по их именам и прозвище тому озеру дали Утта-Андрата.

Гнал калмык отару овец. Но сколько дней они ни шли, так и не увидели ни одной травинки. Голодные барашки совсем отощали — кожа да кости. И стали они гибнуть одна за другой. Когда пала последняя овца, Бадма пришел в такое отчаянье, что рухнул на землю и впал в забытье.

…Снится ему, будто летит над его головой орел и молвит по-человечески: «Друг мой, брат по степным просторам! Брось горевать, встань, отряхнись, наберись мужества и трогайся вслед моему полету. За песчаной грядой, за теми гребенчуками, есть земли с пышными травами, по пояс они тебе. Там ты увидишь пару овечек. Это я попросил ветер, чтобы он пригнал их туда. Через год-два те барашки расплодятся. А ты на новом месте собирай траву кумарчик, бери из нее семена, мелко их толки и вари кашу, пышки пеки. Кумарчик — вкуснее риса. На суп я стану таскать тебе зайцев. Так будет, пока не оправишься от болезни».

Очнулся Бадма и глазом не верит: над ним и в самом деле орел парит. Вот птица взмахнула крыльями и устремила полет свой на юг. Человек встал и пошел ей вслед. И впрямь, за песками-барханами показались Черные земли — край несказанно щедрой растительности. И что странно: на этой стороне снега лежат по колено, а за грядинами дождичек моросит. На горизонте сайгаки маячат, табуны диких лошадей резвятся…

Прошло года три. Образовался сакман — отара овец, оставленных для приплода. Но никаких помещений для них — ни кошары, ни теплика — Бадма не строил. В камышах и ложбинах в зимнюю непогоду находили прибежище его овцы. Там они и приплод давали — крепкий, здоровый. Потом уже, когда Бадма владельцем большой отары стал, позвал он к себе бедных родственников и поровну разделил меж ними своих барашков.

Жизнь продолжалась. Сменяли друг друга поколения, обживая некогда безлюдные пастбища Черных земель.

В пору разлива остров этот затопляли вешние воды. И порешили жители его, калмыки, на бугор перекочевать. Снарядили на облюбованное место разведку — посмотреть, не выгорает ли там трава и можно ли скот выпасать; есть ли хворост, чтобы запасать топливо, а то ведь кизяки без сухих прутьев не разжечь.

Приплыли туда люди на лодках, видят: вокруг возвышенности — лес; ветлы в воде стоят, и на них плотно, одно к одному, — гнёзда. Но где же птицы? Ни одна не слетит и не сядет… Пусто и тихо.

Приблизились калмыки к деревьям, пригляделись — не гнёзда то были, а клубки шипящих змей и ужей. Поскорее ушли отсюда кочевники и долго потом не показывались в этих местах…

Шло время. На острове, который называли с тех пор Мога́та, что означает «много змей», люди всё же поселились. Рыбы в водах лимана и протоках — обилие, только лови. На заливе Кара-Булак промысел открыли.

И поныне в здешней глухомани — лес со змеями и тростниковые крепи, полянки с фазаньими стайками по ежевичнику… Места́ заповедные — таинственные и по-своему красивые.

Когда-то на месте нынешнего села Басы́ стойбище было. Басова́-Зайсан оно называлось. В легенде «О синем морце Саруле» имя это упоминается. А в народе вот что о Басове-Зайсане сказывается.

…На берегу синего морца Сарула нет-нет да и покажутся то лебедь, то человечек, сидящий на крутояре. В терновом кустарнике, что растет по буграм, косари со змеею встречались. Откуда тут сизый терновник взялся? Во всей округе подобной поросли нет. Да и змеища откуда? А всё это (лебедь, змея-удавница, человечек-гном) — не иначе как оборотень Басова, сына Зайсанова.

Басова-Зайсан, как в легенде молвится, красавцем слыл, удалью молодецкой славился. Однажды прослышал он, что струги Степановы из Астрахани к Басам плывут (а в то время на здешних рапных озерах каторжные люди соль добывали), и на берег вышел. Стража царева увидела: вольница к берегу приближается. И разбежалась. Товарищи Стенькины каторжных расковали и с собою в поход позвали.

Струги вольницы атамановой парень с улыбкой рассматривал и все языком прищелкивал, повторяя одно и то же: «Якши, якши» (хорошо, хорошо). Приметил чернокудрого атаман, взглядом обвел молодца и бает ему: «Айда с нами!»

…С моря Каспия, из похода в Персию, челны Стеньки Разина полным-полнешеньки возвращались. И среди добычи заморской красавица персиянка была.

Однажды атаману сон приснился, будто Волга, захлестывая струги его, по-людски приговаривала: «Подарок с тебя, атаман, причитается. Да не мешкай с выбором, не то всё заберу». А никто иной, как Басова, полонил в том походе дочь ханскую и на руках принес ее в шатер атамана. Когда нес, восхищался красотой персиянки, втайне от всех целовал звезду восточную…

А потом зачалось вот это. Вздыбилась поутру Волга и погнала на струги атамановы волну за волною, как бы свою долю требуя. Не поскупился Разин и в волну набежавшую бросил жену свою невенчаную. Унесли тогда волны в бездонную пучину дар Стеньки-атамана. Вслед за княжною и Басова в воду прыгнул, чтобы выхватить из волны персиянку юную и к себе в стойбище увести. Да не по его желанию вышло, и сам-то чуть не погиб.

Правда, достиг он берега, да только не парнем-красавцем, а змеею-удавницей выплыл…

Село Разино по бугру стелется. Большое оно ныне. В бытность же Степана Тимофеевича была здесь лишь землянка. Жили в ней, как говорится в легенде, старый рыбак Егор да его дочь Елена. Слыл старик знатоком-ведуном, и часто к нему обращались за всякими советами. Раз поутру вышла Елена к волжскому берегу воды набрать и слышит песню. Песня все ближе. Потом показались расписные казацкие струги. Бросилась Елена к отцу. Увидел он ее испуганное лицо, спрашивает:

— Уж не ветер ли угнал наши счалы?

— Нет, батюшка, счалы на месте. А к нашему острову идут суда небывалые, шелками да коврами изукрашенные. Боюсь я, батюшка…

— Чего бояться-то? Ты сиди да осторожку имей, а я уж переговорю с гостями незваными.

Причалили струги к берегу. На косе казаки по указу атамана Разина стан раскинули. А увидели старика хозяина — поклонились ему и стали расспрашивать, кто еще в землянке живет и много ли там добра.

Складно и с хитрецой отвечал рыбак:

— Нет ничего в моей хате, лишь неструганые полати, на них кошка и сова да медвежья голова…

Тут в оконце мелькнуло девичье лицо, и рассмеялся Степан Тимофеевич:

— Это, што ль, медвежья голова?

Насупил брови старик. А Васька Ус шепчет Разину:

— Батька, поостерегись старика, наговоры он знает всякие и судьбу предсказать может.