Читаем Сказы онлайн бесплатно
Михаил Харлампиевич Кочнев известен как мастер своеобразного жанра русской художественной литературы — сказа, увековеченного такими замечательными творениями, как «Левша» Н. Лескова и «Малахитовая шкатулка» П. Бажова. Этот жанр заслуженно получил признание широких масс советских читателей.
Бажов дал такое определение жанра сказа: «Сказ — это быль с элементами сказочного. Рассказ о реальном, заключающий в себе элементы фантастики, неправдоподобного». Иначе говоря, сказ — своеобразный синтез рассказа и сказки, самостоятельный жанр. Он издавна бытует в русском народном творчестве.
Подобно Бажову Кочнев неустанно изучает устное творчество великого русского народа, черпая в нем материалы для своих произведений.
Родился М. X. Кочнев 28 октября 1914 года в селе Шегодском, Юрьев-Польского уезда Владимирской губернии, в семье крестьянина-бедняка, долгие годы работавшего лесорубом, кирпичником на заводе, ремонтным мастером на железной дороге. Мать писателя работала на кустарном текстильном производстве. Сказки, рассказы матери и ее подруг о тяжелом подневольном труде ивановских ткачей, об искусных мастерах-умельцах глубоко запали в сознание будущего писателя.
Как и многие советские писатели, свою литературную деятельность Кочнев начал с газеты. Первые его стихи и песни, посвященные советским текстильщикам, были опубликованы в журналах «Новый мир», «Молодая гвардия», «Работница», «Крестьянка», в «Ивановском альманахе» в то время, когда автор был студентом филологического факультета Московского государственного института истории, философии и литературы им. Н. Г. Чернышевского.
В 1941 году М. Кочнев был принят в члены ВКП(б).
С 1943 года он — член Союза советских писателей, руководит ивановским областным отделением ССП.
В 1944 году в газете «Труд» появился первый сказ писателя «Серебряный волос», получивший затем известность под названием «Серебряная пряжа». В Иванове и в издательстве «Советский писатель» в Москве под этим же названием вышли первые сборники сказов Михаила Кочнева.
В 1948 году были изданы еще два сборника произведений писателя — «Расписной узор» (изд-во «Московский рабочий») и «Сорок веретен» (Ивановское областное издательство). В 1949 году появилась небольшая книжка Кочнева «Березовый хозяин» (библиотека «Огонек»). Тяжелое прошлое ивановских ткачей было основным содержанием сказов, включенных в эти сборники.
Вдохновенному, радостному труду советских текстильщиков посвящено большинство сказов книги «Дело человеком славится» («Советский писатель», 1950 год). Многие из них вошли в сборник «Живой родник» (Иваново, 1951 год).
Сказы Михаила Кочнева, лучшие из которых собраны в настоящем издании, отображают творческий труд простых русских людей, — труд, становящийся искусством. Герои его произведений — ткачи и ткачихи, прядильщики и раклисты, торфяники и строители. Писатель создал целую галлерею образов славных тружеников, мастеров своего дела — умельцев, достойных сыновей и дочерей народа.
Круг событий, нашедших отражение в произведениях Кочнева, обширен — от начала XVII века до наших дней.
В сказах, посвященных прошлому, раскрыты богатство и красота души русского простого человека, запечатлены его заветные чаяния: неудержимое стремление к свободному и светлому будущему, борьба народа с иноземными захватчиками за независимость земли русской. Таковы сказы «Курень за оврагом», «Белый парус», «Царь-Петровы паруса» и другие.
Наряду с реальными персонажами в произведениях Кочнева выведены собирательные фольклорные образы — Волжанка-служанка, Горностайка, Полянка, которых народная фантазия наделила почти такой же волшебной силой, какая присуща Хозяйке Медной горы или Веселухе в уральских сказах Бажова.
Многие сказы, созданные Кочневым за последние годы, посвящены нашему, советскому времени. В этих произведениях писатель показывает советских патриотов — творцов новой социалистической жизни. Радостный труд на счастливой советской земле окрылил людей, поднял их на такую высоту, на которой они никогда не стояли раньше. Добывая в недрах земли тепло, свет, энергию для наших фабрик и заводов, выпуская красивую ткань, люди знают, что их труд умножает богатство народа, идет на его благо и счастье. Любовь к родине вдохновляет на новые достижения, зовет на подвиги.
О самозабвенном труде для социалистической отчизны рассказывают сказы «Новая дорожка», «Кузьмич-печеклад», «Земляное солнце» и другие.
В центре ряда новых произведений Кочнева стала тема коллектива, тема общей заботы о повышении производительности труда. Писатель в них рассказывает о росте мастерства и творческих стремлениях не только отдельных передовых людей, но и всего рабочего коллектива. Лишь в наше время высокое мастерство сделалось признаком, характеризующим не одиночек-умельцев, а широкие массы людей.
В сказах Кочнева хорошо передана неиссякаемая любовь народа к великим вождям социалистической революции В. И. Ленину и И. В. Сталину, к их верному соратнику М. В. Фрунзе.
Кочнев запечатлел бытующее в народе предание о золотом ключе, врученном товарищем Сталиным на счастье каждому советскому человеку («Золотой ключ»). В сказе «Золотой ключ» идет речь о приезде в Иваново в годы Великой Отечественной войны Михаила Ивановича Калинина, ярко выражена сила советского патриотизма, способная творить чудеса.
В этом и других произведениях писателя нашли отражение подлинные события. Сказ «В тяжелый год», о поездке во время гражданской войны делегации ивановских текстильщиков к В. И. Ленину, написан автором по документам и воспоминаниям старых большевиков, сказ «Гудок на заре» — по рассказам ивановской ткачихи.
Кочнев обогатил и форму сказа. Нельзя не ощутить нового в более широком использовании писателем песни и стиха. Во многих его произведениях заметны песенный строй речи, характерная для народной песни композиция образа, красочность и музыкальность языка. В одних случаях писатель органически вводит в свой текст слова подлинных песен (сказы «В тяжелый год», «Камчатная скатерть», «Белый парус»). В других, отталкиваясь от того или иного варианта бытующей в народе песни или частушки и сохраняя ее ритм, создает свои стихи («Земляное солнце», «Кузьмич-печеклад», «Сорок веретен» и др.)
Отдельные меткие выражения быстро запоминаются. Таковы проникнутые чувством нового пословицы и поговорки. Вот некоторые из них: «С мастерством готовым люди не родятся, но добытым мастерством гордятся», «Кто смолоду на свою дорогу встает, тот и счастье узнает», «Без волнения, без заботы — не жди радости от работы», «Любая работа всласть, если своя власть».
Сказы Кочнева отличаются глубоким проникновением в сокровищницу народного языка. Всестороннее знание писателем труда и быта текстильщиков пополняет словарный состав его произведений.
Вполне понятен интерес, проявляемый к сказам советскими читателями и демократической общественностью за рубежом. Некоторые из ранее вышедших произведений писателя были опубликованы в Китайской Народной Республике, сборники его сказов изданы в Польше, Чехословакии, Германской Демократической Республике.
В настоящее издание сказов автор внес исправления.
Слыхал, может, у нас в Иванове в конце Панской улицы, за оврагом, место есть одно — Курень называется? Тут когда-то паны куренем стояли. А на Панской улице паны чужеземные жили, по ним и стали улицу Панской именовать. С тех пор много воды утекло, а память все не старится.
Не звали, не просили панов сюда, сами они приехали. Москву заняли, царевы палаты загадили, своего царишку самозванного Гришку привезли, на чужой престол посадили и думали, что крепко он сел, а сами они век вековать на нашей земле останутся. Пообчистили сундуки у московских, из ларцов все повытрясли, порастащили, за другие города и посады принялись. В Суздаль вошли. В село Иваново оглобли повернули. Дошел до них слух, что недалеко от Суздаля есть большое село, славное полотном.
Вот они и закатились к нам с ружьями, с тесаками, как положено. Думали, наши на колени падут. Да не тут-то было, не на таких напали.
Зима в тот год пришла студеная, вьюжливая, метелистая. Снегу по застрехи намело. Вынес ткач Ермолай Челноков с сыном Ромашкой за село полотна, холсты настить поутру. Расстилают. Поодаль другие тоже настят. Все село вышло за реку в поле. Глядь — выходят из леса в башлыках паны со своими молодцами, увидели народ, свернули с дороги, поперек поля сугробами лезут, по пазуху в снегу вязнут. Наши сразу смекнули, что за башлыки такие идут. На дорогах ни проходу, ни проезду в те поры эти желтые башлыки не давали. Стоном земля под чужой ногой стонала, не чаяла, как с себя сбросить пришлецов алчных.
Пока башлыки не подобрались к товарам, всяк свои холсты, полотна свернул, да и домой. Кто подальше к лесу подался настить, те не успели. Все, что было раскинуто, паны и подобрали.
Прибежали мужики в село и не знают, что делать, как быть, переполошились, всяк в свою избу, а дверь на засов. Но разве засов против тесака стального выстоит!
Ермолай бросил холсты в омшаник, затряс соломой, топор за кушак заткнул, вилы в руки, а Ромашка дробовик взял. Велел Ермолай Ромашке на Притыкино по Монастырской слободе бежать, мужиков на сполох подымать, сам на урочище Кукуй пустился. Бегут по сторонкам, в окна палками стучат, велят всем в одно место собираться.
В колокол монастырский ударили. На звон все село — и стар и млад — к монастырской ограде сбежалось. Кто что захватил — у кого пищаль, у кого топор за кушаком, один с вилами, другой с багром, третий с палицей пудовой. И бабы мужикам подстать: с кольями да с ухватами выскочили. Лапти лыковые на морозе поскрипывают, белые онучи по колени подвернуты, тонкой бечевой обвязаны. Полушубки нагольные, белые и рыжие, шубы одинцовые дубленые черные, армяки катаные, шапки бараньи лохматые, шали кубовые, шугаи с собачьими воротниками, кушаки кумачовые, голицы желтые, варежки малиновые, платки девичьи красные — все смешалось.
У ограды чисто, бело, все свежим снегом, точно отбеленным полотном, устлано.
Ромашка, Ермолаев сын, зеленым кушаком поверх зипуна опоясан, на колокольне трезвонит. Народ валом валит. А Ермолай взошел на паперть, шапку снял, на все четыре стороны перекрестился и такую речь повел:
— Приспела пора — или не сдавай, держись, или в гроб ложись. И до нас достали загребущие руки. У притыкинских за рекой все отняли. Не пустим окаянных в наше село. Что напряли, что наткали — ни рубца не дадим, не только им в наше не одеться, не дадим и утереться!
Кто шапку вверх кинул, кто вилы поднял, кто топор над головой занес. Все согласны с Ермолаем. Все в один голос заговорили. У кого ране распря да брань промеж собой были, про все в тот час забыли.
Ткач Емеля Колосов, в плисовой шубе, в телячьей шапке, в миру-то и не кланялся Ермолаю. Давно промеж них черная кошка пробежала, — холст настить носили да сугроб не поделили. А тут поднял Емеля багор с железным крюком и гаркнул, а голос у него был, крикнет — стекла из окон посыплются:
— Все пойдем за Ермолаем!
Ермолай ратное дело умел править. Не раз в походы ходил. Пока там паны-распропаны тканье скатывали, Ермолай занял все прогоны в селе. У Притыкина на горе сына Романа с мужиками оставил, сам в урочище за Кукуй засел. Костры развели, стали землю греть, ямы копать, из бревен забор ставить. Закипела работа.
Подошли паны к селу, а войти не могут. Кинутся к крайним домам, а из-за плетней, из-за дров мужики из дробовиков палят. Бились, бились, да ни с чем и откатились. Человек десять на снегу оставили. Ночь пересидели в кустах, по реке подошли к Притыкину с другой стороны, лезут на гору. А на горе Роман с мужиками их поджидает. Подпустил поближе, да и ударил враз изо всех ружей. И покатились паны с горы кубарем в Уводь.
Раза три принимались карабкаться и все откатывались. Видят — голыми руками наших не возьмешь. Еще ночь в кустах переждали, а сами той ночью послали к своим в Москву за подмогой. Пришла подмога, и поперли паны на село, с двух сторон ломить начали. Наши им не уступают. Да у наших порох весь вышел и свинца нарубить не успели.
Догадались о том паны, пустились к селу, хотели одним махом смять, а Ермолай скинул дубленый полушубок, поплевал в ладони, схватил оглоблю, да к ним навстречу… За Ермолаем и все подались, кто с чем: у кого топор, у кого вилы. Мороз трещит, а они армяки побросали в снег и давай панов честить-молотить.
Видя, как отец орудует, и Роман, благословясь, поднял железный потяжок, пошел на панов, а за ним и парнишки и старики тронулись. И бабы-то и дьячки тоже. И пошла на Покровской горе потасовка. С утра до вечера из панов пыль выбивали, вместе с пылью и души из многих повыколотили. Снег красной коркой покрылся. Тут наши и Колосова не досчитались, еще скольких-то, и девку одну паны пристукнули да монаха. А все-таки на гору не влезли, ушли в лес зализывать раны, с силами собираться. С неделю не показывались, а потом, на самой заре, к частоколам высыпали. Силы у них стало втрое больше прежнего. Знать, из Москвы им подбавили. Может, и захватили бы село, да Ермолай похитрее их оказался.
Не дышали паны, к частоколам подбирались, катком по снегу катились, чтобы не скрипнуть, не кашлянуть. Только в частоколы сунулись, а в разных местах и зазвонили бубенчики. Ермолай велел по частоколу пряжу протянуть в десять рядов, ряд от ряду шагах в пяти, а на пряжу брякалку повесить. Как взбрякнули они, мужики по своим местам встали, гостей принимать готовы.
И на этот раз у панов ничего не вышло. А хочется панам холстов да полотен заудить у мужиков. Решили во что бы то ни стало добраться до ивановских клетей.
Пока паны собирались, наши по горе забор дубовый в четыре столба толщиной поставили, в столбы гвоздей набили, в заборе бойницы прорубили. Забор выше человека вдвое, с воли, не доходя до забора, ров в сажень глубины, в две сажени ширины вырыли. Оказались за деревянной стеной и Притыкино и вся монастырская слобода. Сюда со всего Иванова и сбежался народ, и станы и воробы перетащили. А слободки, что за Кукуем, остались по ту сторону стены. Все-то село стеной обнести не успели. Да и зима помешала, земля на три аршина вглубь промерзла. И с тех слободок к Ермолаю народ прибежал, и колоброды принесли, и овчишек и телятишек за стену привели. Опустели слободки ивановские, зато у монастыря стало густо.
Ворвались паны в слободу за урочищем, бросились в чуланы, в клети, а там — ни клубка, ни вершка. В одних избах сами поселились, а другие сожгли, курень поставили, тоже деревянным забором обнесли.
Главным у них был пан Собачевский, — хвоста ему нехватало да еще пары ног, а то бы не уступил ни волку, ни собаке. Щеки у него двумя мешками отвисли, усища пегие длинные и нос на сторону. Он в поповом дому поселился. Поп со всем причтом тоже ушел к Ермолаю, вместе с мужиками ямы рыл, смолу варил, камни кувалдой дробил; потом он горно под горой выкопал, из железных крестов тесаки ковать принялся.
