Читаем Суровая готика онлайн бесплатно

Прошкину хотелось перекреститься. С самого утра. Желание это было насколько беспочвенным, настолько же и непреодолимым. Ну вот зачем ему, скажите, креститься? Только все утрясаться стало, а Прошкин — возьмет и публично перекрестится. И как на такой жест начальника районного НКВД, пусть даже и бывшего, выпускника курсов атеистической пропаганды при ВПШ отреагирует прогрессивная общественность? Известно как…

В конце концов, Прошкина ведь в тюрьму не посадили, не разжаловали даже, ни из НКВД, ни из партии не выгнали — а наоборот, новую ответственную работу поручили, несмотря на скверную историю, в которую Прошкин — что правду-то скрывать? — по глупости, не по злому умыслу! — по простой человеческой глупости ввязался. Прошкин, может, и не самый выдающийся стратег или криминалист, но человек разумный. А разумный человек в такой жизненной ситуации креститься не будет. Даже если ему этого очень хочется. И Прошкин креститься, перед тем как проходить инструктаж перед вступлением в новую ответственную должность, не стал. А вместо этого сплюнул сквозь зубы и правой ногой переступил порог областного Управления, где и должен был проистекать инструктаж.

Может, это здание на него так угнетающе действует? — пытался понять собственное угнетенное состояние Прошкин: Управление ГБ НКВД занимало бывшую Свято — Сергиевскую лавру. Сводчатые потолки, гулко отдающиеся по коридору шаги, узкие окна, все еще фильтрующие солнечные лучи сквозь узорчатые витражные стекла, да просвечивающие местами сквозь новую штукатурку лики святых, — именно они так расшатали от природы крепкую нервную систему Прошкина? Вряд ли — Прошкин по должности бывал в этом здании уже четвертый год и все эти годы, кроме радости от царящей тут в летнее время прохлады, никаких эмоций не испытывал. Не прерывая аналитических штудий, Прошкин привычно толкнул дверь зала заседаний и просто обмер от недоумения…

На основательном дубовом стуле рядом со столом — длинным, покрытым, как и положено казенному столу, зеленым сукном, имело место необъяснимое явление. Явление было облечено в такую же, как у самого Прошкина, форму, с таким же, как у Прошкина, ромбиком — то есть являлось майором НКВД! И при этом подпиливало ухоженные ногти изящной пилочкой с перламутровой ручкой! Расскажи Прошкину кто-нибудь про такое — он ни за что бы не поверил!

С появлением Прошкина феномен не прервал своего черного дела, а только коротко взглянул на него и продолжал мирно шуршать пилочкой.

Опешивший от такого зрелища Прошкин сел на стул, даже не поздоровавшись, и невольно стал изучать представшее перед его глазами явление более подробно. Феномену от роду имелось ну максимум годочков 25… И то вряд ли. Конечно, назвав форму этого молодого человека такой же, как у него, Прошкин — вообще, имевший свойство торопиться с выводами, на что ему неоднократно указывали вышестоящие товарищи, — погорячился. Форма только казалась такой же. Стоило хоть немного присмотреться, чтобы заметить это. Была она уж очень впору своему хозяину — то есть шилась по заказу, а не выдавалась со склада. Да и мануфактуру для пошива этой формы использовали куда как лучше, чем на казенное добро, облачавшее Прошкина. Портупея же и сапоги были из кожи качества самого высокого — как у тех армейских чинов, которые преподавали у Прошкина в Академии. Сапоги тоже на заказ сшили, отметил Прошкин, разглядывая обувь закинувшего ногу за ногу диковинного посетителя, — каблуки высоковаты для форменных, да и кожа слишком хороша.

После нескольких минут такой умственной работы Прошкина посетило озарение — должно быть, перед ним не кто иной, как артист кино или театра, который готовится создать и донести до зрителей положительный образ сотрудника НКВД и потому изучающий работу органов прямо на месте. Прошкин с облегчением вздохнул, налил себе водички из графина, отпил и уже совершенно спокойно стал разглядывать своего визави — так нагло пялиться на коллегу, пусть и более молодого, дисциплинированному служаке Прошкину было бы просто неудобно.

Что и говорить — «артист» был парнем смазливым, до подлинной мужской красоты в понимании Прошкина он, конечно, в силу небольшого росту и хрупкого сложения, тщательно замаскированных хорошо подогнанной формой и высокими каблуками, не дотягивал, зато у барышень успехом наверняка пользовался. Да и в театре запросто мог исполнять принцев или князей — вроде половецкого князя Кончака из оперы «Князь Игорь», которую Прошкин в прошлом году посетил не где-нибудь, а в Большом театре. Потому что лицо у парня было красивое, холеное, но — как бы точнее выразится? — восточное, какие бывают у жителей Туркестана. С выразительными миндалевидными карими глазами, разрезом напоминавшими тех породистых арабских жеребцов, что экспонируют на выставках. Тонким, как пишут в старорежимных романах, точеным носом и изящно вырезанным нервным (ну, только чтобы не сказать капризным — мужик ведь все-таки, хоть и артист) ртом. А вот ресницы у него, с точки зрения Прошкина, были просто до неприличия длинными — настолько, что отбрасывали густую тень на оливковые, с гладкой кожей щеки. Наверное, чтобы как-то компенсировать этот явный недостаток, «артист» время от времени надменно поднимал вверх и хмурил аристократические черные брови. В общем и целом, вид у этого типа был просто наглый и совсем не располагающий к общению…

Прошкин вынужден был прервать свои психологические изыскания — в зал заседаний пыхтя и переваливаясь вошел его, Прошкина, многолетний руководитель — Владимир Митрофанович Корнев, начальник областного НКВД, и еще один персонаж. Образ «артиста» померк в сравнении со спутником Корнева в одну секунду. Человек этот был высок и изможденно худ. Мертвенно бледен и присыпан бледной же пудрой. Его волосы, брови и ресницы присутствовали на голове, но не имели цвета, как и сами глаза — которые нельзя было назвать иначе, как водянистыми. Одет человек был в полувоенный черный френч, такие же черные брюки и черные по-щегольски остроносые заграничные туфли. Даже мгновенного взгляда на него хватило Прошкину чтобы сорваться — маленький ребенок, который живет внутри каждого взрослого человека, даже если он и сотрудник НКВД и отучился на самых атеистических и самых высших курсах, пролепетал: «Матерь Богородица, сохрани и помилуй» и многократно истово перекрестился. По счастью, произошло это неадекватное действо только в глубинах сознания Прошкина. Зато ему сразу стало легче, и он даже придал своему лицу подобающее случаю выражение суровой готовности.

Корнев демократично махнул рукой — сидите, мол, товарищи, не будем времени терять напрасно. И скороговоркой начал:

— Вот, товарищи, знаете сами, международная обстановка такая, что каждая минута на вес золота, так что без преамбул обойдемся. Все люди взрослые и сознательные. Из вас формируется специальная группа, — тут Корнев запнулся, отер лицо клетчатым платком и незаметно посмотрел в блокнот, запамятовав название группы, — Специальная группа по при… привенти… превентивной идеологической контрпропаганде. Вы являетесь ее руководящим составом. То есть империализм изобретает изощренные способы оболванивания советских граждан и своего местного пролетариата. Нам надо этому противопоставить, сами знаете, что… Вот, товарищ Ульхт прибыл недавно из нацистской Германии, где осуществлял разведывательные мероприятия в этой связи, и лучше меня вас в курс введет.

Товарищ Ульхт заговорил. У него, оказывается, и рот имелся. Правда, с такими тонкими губами, что вне процесса речи их и видно-то не было. Говорил он глубоким, хрипловатым голосом с ощутимым иностранным акцентом:

— Чувствуется, что товарищ Корнев из кавалерии родом. Может быть, нас стоит для начала представить с коллегами?

Корнев смутился — он не имел ни малейшего отношения к кавалерии, а из революционного подполья царских времен прямиком перешел в систему органов ВЧК — ОГПУ, а затем НКВД, снова отер покрасневшую физиономию, отхлебнул воды и исправил свою оплошность, ткнув пятерней в сторону «артиста»:

— Товарищ Баев Александр Дмитриевич. Кандидат в члены ВКП(б) с октября 1938 года. Переведен к нам специально для работы в группе, потому что, несмотря на молодой свой возраст, имеет и опыт боевой, и прекрасные характеристики. И традиции партийные блюдет. Я правильно говорю, товарищ Баев?

Товарищ Баев величественно кивнул. При этом в мочке уха Баева что-то вспыхнуло, ослепительно ярко резанув по глазам — там была крошечная серьга…

Вот тебе и на. Прошкин чуть не шлепнулся со стула от такой новости. Нет, речь не о серьге. Хотя сама по себе серьга — факт примечательный.

Баев был личностью довольно известной, хотя известность его была сродни отраженному лунному свету. Потому как имел он самое непосредственное отношение к людям действительно легендарным и прославленным, про таких не то что в газетах — в энциклопедиях пишут и памятники ставят. Во-первых, он был сыном не кого-нибудь, а комдива Дмитрия Деева — легендарного полководца, укрывшего себя бессмертной славой сперва в Монголии, а потом в Туркестанских сражениях Красной Армии, уроженца города Н. и в городе Н. и похороненного после недавней скоропостижной, как писали газеты, кончины. А во-вторых, по тому, что этот молодой человек исполнял должность то ли порученца, то ли адъютанта совсем уж одиозной личности — комбрига 8-й механизированной бригады Дмитрия Шмидта. Прошкин был человеком дисциплинированным и осторожным. Потому и усидел на своей должности несколько лет. Но должность-то как раз такая, что приходится всякие беспочвенные слухи собирать и анализировать. Думать такую крамолу он сам не стал бы, но в донесениях агентов проскальзывало насколько раз — говорят де, этот Шмидт, известный своей удалью еще со времен гражданской, был так смел и задирист, что даже самому товарищу Сталину угрожал, и не просто в пьяной компании — а прямо на партийном съезде. Конечно, это просто сплетня, — как и много других…

Прошкин вернулся к генеральной линии своих размышлений о Баеве.

То есть по всему выходило, учитывая печальную участь этого бывшего начальника Баева, бывшего же героя гражданской войны, бывшего же товарища — Шмидта, опустившегося до службы немецким наймитам, что его порученцу не пилочкой для ногтей, а самой настоящей пилой сейчас на лесоповале за Уралом орудовать, и то при исключительно благоприятном стечении обстоятельств. Что и говорить — неисповедимы пути Господни. Хоть Прошкин и сказал последнюю фразу про себя, но тут же осекся и прикусил язык. Что-то заносит его сегодня. С такими тенденциями мышления и самому на лесоповал не долго загудеть.

А Корнев уже гудел, представляя его:

— Прошкин Николай Павлович. Проверенный наш товарищ. Тоже майор. Коммунист с восьмилетним стажем. Из наших местных кадров, со значительным опытом оперативной работы. Дисциплинированный человек и взвешенный. Так я говорю или нет, Прошкин?

Корнев строго посмотрел на Прошкина, тот оценил доверие руководителя и весомо кивнул.

Теперь Корнев перешел к последнему участнику первого инструктажа группы. Прошкин мог присягнуть — когда он зашел в комнату для заседаний, в ней не было никого, кроме него самого и субъекта, оказавшегося товарищем Баевым. Дверь после того, как вошел Корнев с бледным иностранцем, не открывались… И все равно — теперь в дальнем углу зала уютно расположился крупный мужчина лет сорока с небольшим, в непримечательной поношенной гражданской одежде, с окладистой профессорской бородкой. Про него Корнев прочел прямо из блокнота:

— Профессор кафедры, доктор Борменталь, беспартийный, — и с облегчением захлопнул блокнот.

— Доктор исторических наук. Буду выполнять обязанности эксперта по культам и ритуалам, зовут меня Генрих Францевич, — уточнил доктор Борменталь. Теперь согласно кивнул уже Корнев.

Просто кино и немцы, хмыкнул про себя Прошкин. Потом он осознал ситуацию и обреченно прикрыл глаза. Это что же затевается? Он — в одной группе с отозванным из Германии разведчиком, бывшем порученцем немецкого шпиона, признанного врагом народа, и контриком — профессором. Эх, надо было с утра перекреститься — и все, ехал бы уже к Белому морю… А что, и там люди живут! По крайней мере, была бы какая-то определенность. Участие в группе с таким составом путь к Белому морю просто отодвигало, да и до высшей меры пресечения могло довести.

Сквозь грустные мысли до Прошкина долетала резковатая полуиностранная речь Ульхта. Тот нес полнейшую ахинею, подтверждавшую самые скверные предположения Прошкин:

— Уважаемые товарищи! Благодаря титаническим усилиям, приложенным советской военной резидентурой, сейчас в нашем распоряжении находится некоторое количество очень специфических материалов. Дело в том, что с момента своего формирования, в целях поддержания боевого духа и достижения максимальной эффективности, специализированные подразделения нацистских войск обучают с применением магических практик, использовавшихся еще в средние века — друидами и викингами…