Читаем Чеченский дневник онлайн бесплатно

Оглавление

ПЕРЕПРАВА

ЧЕЧЕНСКАЯ ТАНКА

НА МАРШЕ

НОЧЛЕГ

УТРО

В ПУТИ

РЮРИК

МАРЬЕВО

НИКАНОРОВНА

КУСТ КАЛИНЫ

ЗАЧИСТКА

ДОРОГА НА ГРОЗНЫЙ

ВЕРБНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

ДООРОЖНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

ИЗ ЭФИРА

ПОСЛЕДНЕЕ

ПРИВАЛ

РОСТИСЛАВ

ДАЕШЬ ВОКЗАЛ!

БАЛЛАДА О НИКОЛАЕ ИГОШИНЕ

У БРОДА

ДИМКИНА ПЕСЕНКА

ДИМКА

«МИШКА»

ВЬЮГА

НА ПОЛУСТАНКЕ

НОЧНОЙ ПЕЙЗАЖ

НЕ ПЛАЧЬ

В МЕТЕЛЬ

ДАРЫ ТЕРЕКА

ПОМИНАЛЬНОЕ

У ТЕРЕКА

ЛЕТЯТ ПЕРЕЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ

УРОК ЗАКОНА БОЖЬЕГО

ПОМНИШЬ, ЛЮБА?

СТИХИ НА ПРОЩАНЬЕ

ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

МЕЖДУ

БАЛЛАДА О САПОГАХ

САНЕЧКА

РАССКАЗ КОРРЕКТИРОВЩИКА

ФЕДЕРАЛ

ТОСКА ПО КЛАССИКУ

ТАК БУДЕТ

ТАК ГОВОРИЛ СТАРЛЕЙ ШЕРЕМЕТ

БАЛЛАДА О СТАРЛЕЕ ШЕРЕМЕТЕ

РЯЖЕНЫЙ

БРАТОУБИЙЦЫ

В ГРОЗНОМ

НАДПИСЬ НА ФОТОКАРТОЧКЕ

БАЛЛАДА ОБ ОТРЕЗАННОЙ ГОЛОВЕ

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

ПЯТЬ БРАВЫХ НОВОБРАНЦЕВ

МОЛОДЫЕ ЛЕЙТЕНАНТИКИ

СОКОЛ И ВЕТЕР

БАЛЛАДА О ЗЕРКАЛЬЦЕ

БАЛЛАДА О ВДОВЕ

САШКА-МЕНТ

ГОРНЫЕ ВЕРШИНЫ

КИЗИЛ

НОЧЬ НА ИВАНА КУПАЛУ

У ГОРНОЙ РЕЧКИ

СВЕТЛАНА

ЗАБЫТЫЙ БЛОК-ПОСТ

ЗИМНЯЯ ДОРОГА

БЕССОННИЦА

ВАСИЛИЙ

БРАТИШКАМ

У ТЕЛЕВИЗОРА

БАЛЛАДА О ЧЕТВЕРТОМ

ПАПАНЯ

БАЛЛАДА О ДИВИЗИИ «ЭДЕЛЬВЕЙС»

ВАСИЛИЙ И АНАСТАСИЯ

ВЕЧЕР В ГОРАХ

«ГОВОРИТ СОФИЯ»

ЖАВОРОНОК

ПРОЩАЙ, ЧЕЧНЯ!

ПЕРЕПРАВА

Всхлипнула птица-вещунья

в ракитнике возле брода…

«12 июня

2001 года

отряд тверского ОМОНа

попал под бандитский обстрел…

«Вперед!»

БМП с разгона

пристрелянный брод одолел.

Взрезали муть ночную

АК по команде:

«Огонь!»

И брызнула врассыпную

беспривязная шелупонь.

Резким щелчком по чинарику

точку поставил старшой.

Выронил, щурясь на реку:

«Сработали на большой…»

Бормочет водитель,

измотанный в дым:

«Не подложили б мин нам…»

Трясемся аулом мирным.

Мирным,

пока не спим.

ЧЕЧЕНСКАЯ ТАНКА

На дороге,

среди камней,

наполненная взрывчаткой коробка.

А на ней

божья коровка.

НА МАРШЕ

Мы еле шевелим губами серыми

и ноги тоже

еле волочим.

С устатку генералов с офицерами

последними словами сволочим.

Село.

Дымки над крышами облезлыми.

Как седина, пылюга на висках.

Нам запастись бы

маршальскими жезлами.

Увы,

для них нет места в вещмешках.

Рубашка,

майка,

мыло,

тюбик с пастою.

Еще «НЗ»,

чтоб было, что пожрать.

И то,

чем я ни перед кем не хвастаю:

она,

с моими виршами тетрадь.

НОЧЛЕГ

“И все утихло: глас молитвы

В дыму, над грудой братних тел

И шум, и стон, и грохот битвы…

Осталась память славных дел!

А. Полежаев

В доме душно.

Очень душно.

Слева Влад

храпит недужно.

Выхожу,

сажусь на камень

у пустой собачьей будки.

В небе,

опушён дымками,

месяц —

всадник в козьей бурке.

Иноходец…

Бурка…

Шашка…

Впрочем,

Полежаев Сашка

это все и вправду видел.

И раскрасил в лучшем виде.

Не вернуть былые годы…

Что мы знаем о героях

Полежаевской породы?

Боже,

сколько ж полегло их!

Отшибает память Хронос.

Вспомнят век спустя едва ли,

сколько в стычках полегло нас,

скольких мы поубивали…

Докопаться мне до сути б,

чем грозит мне книга судеб?

Возвращаясь из разведки,

напорюсь я на кавказца,

и от пули-сердцеедки

уберечься не удастся?

Вверх лицом бескровно-белым

рухну около развилка…

Я дышу.

Дымлю «пэл-мэлом».

Значит,

жив еще курилка…

УТРО

Горный воздух тек,

как мед.

Душу в рай затаскивал.

Жидким солнцем миномет

горло прополаскивал.

Залегли мы до поры

в роще,

над расселиной,

у подножия горы,

кручами ощеренной.

Мой напарник

новичок,

чмо из пополнения,

шепчет:

«Мне бы косячок…

Нужно сбить волнение…»

У него в поту усы,

посерела рожица.

«Отползи в кусты,

поссы,

ежели неможется.

Здесь, браток,

хана-аминь

нам без молодечества».

Пахнет горная полынь

дымом Отечества…

В ПУТИ

Перевалы, обвалы,

завалы, скалы,

алых закатов слизь.

По Кавказу тряслись «Уралы»,

из «Уралов» песни неслись.

«Где же сестры и жены ваши?

Где отцы и матери где?»

Все узнаем, отвоевавши,

а пока не они в беде!

Почернели в боях наши лица,

огрубели наши сердца.

Только,

сколько война ни продлится,

будем биться мы до конца!

Не разорвана связь живая,

я присяге не изменю,

и строчат автоматы,

сшивая

с коренной Россией Чечню.

Этот край завещали нам деды,

будут помнить и внуки про нас.

Деды,

помним мы ваши победы!

Мир тебе,

усмиренный Кавказ!

РЮРИК

Окликает тебя по имени

ветер,

Север покинувший утром:

«Помнишь,

Рюрик,

бурю на Ильмени

и себя на суденышке утлом?

Помнишь,

хлесткие,

в жгучих перьях,

волны пенились и кипели.

Помнишь,

вынес я вас на берег,

окрестив в варяжской купели.

Злою бурею атакован,

в то недоброе утро

навеки ты запомнил,

Рюрик,

каков он,

крестный путь

из варяг во греки.

Что дружинники,

что солдаты,

в вас все те же варяжские гены

потому избрал для себя ты

крестный путь

из варяг в чечены…»

«Рюрик!»

Ветер,

примчавший с Севера,

окликает тебя по имени.

«Вас на катере было семеро.

Ты один не вернешься

в поильменье».

МАРЬЕВО

Лишь глаза прикрою,

вижу сквозь марево:

выжжено жарою

желтое Марьево.

Улочки в проселок

пыльно стекаются,

а вдали околок

с полем стыкается.

Там, под белым небом,

каждое деревце

тенью,

словно хлебом,

с путником делится.

К этим кущам ноги

сами бы вынесли…

Если б на дороге

горы не выросли.

НИКАНОРОВНА

«Доля вдовья,

доля женская,

ох, как норовна…

Вот свеча богоявленская,

Никаноровна!

Чтоб свечу не задувало,

заслони огонь рукой.

Куда сына задевала?»

«Косит сено за рекой…

Косит сын всю ночь,

до солнца,

травы,

волглые слегка,

и сгребает их в копенца

в поле,

где ни огонька.

Чуть забрезжит, спозаранку,

спрятав косу за кустом,

мой Андрей спешит в землянку

под неструганным крестом.

Красной пеной с хрипом бьется

в берег черная вода…»

«Сын когда домой вернется?»

«Не вернется никогда…»

КУСТ КАЛИНЫ

Не буря тебе,

калина,

ветки переломала.

Во всем виновата мина,

принесшаяся с перевала.

Кто попадал в передряги,

сходу меня поймет.

По нам,

залегшим в овраге,

ударил с горы миномет.

Если б не куст калины,

последним стал бы тот бой.

Меня от осколков мины

куст заслонил собой…

ЗАЧИСТКА

Я во двор.

Он метнулся из дому.

В тень.

К ограде из диких камней.

И разнесся по сумраку мглистому

мой задиристый выкрик:

«Ко мне!»

Подыхать мы хотим не очень ведь…

Кто кого возьмет на прицел?

Все решит автоматная очередь:

кто проворнее, тоти цел.

Он ругнулся.

По-русски.

Затейливо.

Вскинул ствол,

отступив на шаг

И осел,

цепляясь за дерево…

Он теперь мне

не друг и не враг.

ДОРОГА НА ГРОЗНЫЙ

Наш тепловоз —

астматик,

страдающий одышкой,

за ним со скрипом тащится

вагоновчереда.

И бьется, бьется сердце

подтаявшей ледышкой.

На новый путь свернули мы

с дороги в никуда.

За окнами пространство,

израненное взрывами,

и все-таки,

и все же

я вижу из окон

дорогу

к населенной народами счастливыми

земле обетованной,

где властвует закон.

ВЕРБНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Мы курили у края оврага.

Ветер гнал облаков острова.

Лупоглазый ушастый салага

выдыхал

вместе с дымом слова:

«Горизонт здесь горами запахнут.

Жизнь не жизнь,

война не война.

Здесь Россия?

Нет, Русью не пахнут

ни земля,

ни вода,

ни весна.

Ну, никак не расскажешь неверным,

а расскажешь,

так вряд ли поймут,

почему воскресенье вербным

то,

которое нынче,

зовут.

Я в Чечне,

но душою не здесь я.

Что поделать:

хочу не хочу,

как вон те облака в поднебесье,

я душою на Север лечу,

Верь не верь,

но глаза лишь закрою,

представляется явственно мне

луговое село за Угрою,

а над ним

облака в вышине.

Оживляя пожухлые стебли,

в огороде воркует ручей.

Вербы,

в пух расфрантившись,

у гребли

хлебом-солью встречают грачей.

Нынче праздник на улице нашей,

праздник всех,

кто заждался тепла.

Солнце плещется в лужах,

и взашей

гонит зиму весна из села.

А в Чечне я,

как негр на Чукотке…

Верь не верь:

Здесь зарез для меня.

Доведет меня,

Дед,

До чахотки

эта самая ваша Чечня…»

ДООРОЖНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

За пачку «Мальборо» заправил

я под завязку бензобак.

И в путь,

не соблюдая правил,

пугая коз, дразня собак.

Петух через дорогу мчится,

безумным ужасом несом.

Один момент,

и чудо-птица

испустит дух под колесом.

Мне жаль,

что он не встретит солнца

рассветной песнею без слов,

и не оплачет многоженца

гарем кудахтающих вдов.

Душещипательная сценка…

Так почему же от ларька

грозит мне кулаком чеченка

И крутит пальцем у виска?

Крути-крути,

я добрый малый…

Но ты на весь Аргун не вой,

когда по воле пули шалой

сама останешься вдовой…

ИЗ ЭФИРА

«Как на базе?»

«По базе

бьют пятнадцать стволов…»

«Кто на связи?»

«На связи

рядовой Ковалев…

Продержаться с часок нам?

Хлещут жарким огнем

огнеметы по окнам.

Ночь,

а видно,

как днем…

Нет,

отход невозможен…

Разве что на погост…

Как берлога,

обложен

нам доверенный пост…»

«Сколько вас?»

«Только двое.

Я и друг мой калаш…

Не боюсь ничего я.

Мне по сердцу кураж.

Продержусь ли хоть час я?

Обещать не могу.

Все…

Желаю вам счастья!

И огонь по врагу!»

ПОСЛЕДНЕЕ

Последней кукушки

простуженный вскрик.

Последнего лучика

радужный блик.

Последний патрон

в патроннике.

Последней вороны последнее

Последний выстрел.

Последний кадр

прервавшейся биохроники.

ПРИВАЛ

Рядом с берегом кочковатым,

на истоптанном в пыль песке,

спит в обнимочку с автоматом

мальчик с родинкой на щеке.

Что ты в снах

разноцветных видишь?

Улыбаешься ты чему?

Света-Светочка,

выйди,

выйди ж,

хоть во сне,

на свиданье к нему!

Пусть мальчишка

верит во сне хоть,

что любовь

не красивый сон.

Как же так?

Не успел уехать,

и моментом

из сердца вон!

Улыбается он невесте…

Ах ты, Светка,

чужая жена!…

На вдовца при доходном месте

променяла ты пацана.

Спит солдат,

вещмешок под ухом,

повернувшись к Сунже лицом,

и не знает ни сном ни духом,

что намедни он стал отцом.

Где ты,

Светка?

В больнице районной.

Носом в грудь,

у нее на руке спит малыш,

плод любви потаенной,

мальчик с родинкой на щеке.

РОСТИСЛАВ

Звали его Ростиславом…

Ростиком…

Возраст?

Дет двадцать.

С маленьким хвостиком.

Волосы?

Словно колосья спелые.

Светлые.

Золотисто-белые.

Его называли мы Белым Вороном.

Без задней мысли.

За цвет волос.

Пришлась милицейская служба

в пору нам,

но вместе служить недолго пришлось.

Был виден собой,

был на зависть здоров он.

Такие

всегда у начальства в цене.

Был Ростик к ОМОНу

прикомандирован

и потому очутился в Чечне.

Я провожал его на вокзал.

Воробьи копошились в пыли

у дуплистого ильма.

Поезд скрылся вдали.

Но долго ломило глаза.

Как в кинотеатре

после длинного фильма.

Чем он Господа мог прогневить

в этой самой проклятой Чечне?

Фотокарточка шесть на девять.

В черной рамке.

На белой стене.

ДАЕШЬ ВОКЗАЛ!

В красноватой дымке морозной

похоронно клубятся дымы. Наступает рассвет.

На Грозный

наступаем с рассветом мы.

Автоматы уже на взводе.

Наш старшой губу облизал:

«Как, порядок?»

«Порядок вроде…»

«Нам приказано взять вокзал».

Вон он,

ржавую крышу кажет

сквозь деревья,

меж двух общаг.

Даже если весь взвод поляжет,

над вокзалом взовьется флаг.

«С Богом,

братцы!»

В четыре пробежки

промахнули овраг,

и «вперед!»

Тут защелкал,

луща орешки,

из развалин ручной пулемет.

Мне одной гранаты хватило,

чтоб управиться с боевиком.

и

«ура-a-a!»

вперед покатило,

нарастая,

как снежный ком.

Штурм!

Был короток,

был жесток он.

Лез в глаза ядовитый дым.

Били в нас из вокзальных окон

и из всех привокзальных дыр.

Со спецназом шутить не надо,

враг для нас не брат и не сват.

Без заминки любого гада

мы отправим к дьяволу,

в ад!

А когда трехцветное знамя

замахало нам с вышины,

гимн спецназовский пели с нами

наши мертвые братаны.

БАЛЛАДА О НИКОЛАЕ ИГОШИНЕ

Он выглядел отлично.

Лишь малость рябоват.

В Енюку самолично

ей написал комбат.

Мол, Николай Игошин

зимой к бандитам в тыл

с десантом был заброшен,

и след его простыл.

Теперь в разгаре лето,

а Коли нет как нет,

мол, означает это,

что он в расцвете лет

погиб…

Не дочитала

треклятого письма.

Не дочитала…

Стала

белей, чем смерть сама.

А с черных губ слетело

похожее на хрип:

«Раз не сыскали тела,

пропал,

а не погиб…

Нет, не зажгу свечу я

за упокой сынка,

душой и сердцем чую:

он жив наверняка.

Не перестану ждать я

сынка,—-

вздохнула мать,

и траурного платья

не стану надевать».

Вот Колина Рената,

вертлявая юла,

так та письмо комбата

на веру приняла.

Проплакала зазноба

в подушку досветла,

и вся любовь до гроба

слезами изошла.

Судьбу не переспоришь:

кто в морге,

кто в пивной,

и Павел,

Колькин кореш,

стал жить с ней,

как с женой.

Никто не ждет солдата.

Нет,

чуду не бывать!

Но в чудо верит свято

изведшаяся мать.

Все ждет от сына писем.

«Он жив!» —

твердит свое.

Раз батюшка Анисим

остановил ее.

Он усмехнулся тонко,

зажав бородку в горсть:

«Ждешь мертвеца,

чалдонка?

Мертвец опасный гость…»

Забилась,

взбухнув,

жилка

на восковом виске.

Свернула мать с развилка

под косогор,

к реке.

Склонилась над Олекмой,

поникнув головой,

и шепчет:

«Жив сынок мой?»

Вода шуршит:

«Живой…»

Волна,

всплеснувшись звонко,

опрыскала лицо,

А утром почтальонка:

«Петровна,

письмецо!»

Сыновьи закорюки

в момент узнала мать.

«Я жив…»

Упали руки

да так,

что не поднять.

«Взлетел наш МИ с рассветом,

и, сделав ложный крюк,

мы под большим секретом

пошли к горам, на юг.

Над заданным квадратом

наш вертолет завис,

и кучно,

брат за братом,

мы устремились вниз.

Вдруг с севера задуло,

и в несколько минут

к чеченскому аулу

снесло мой парашют.

А нехристи и рады:

Добыча в руки прет!

Пока я падал,

гады

по мне палили

влет.

Упал плашмя на пожню,

подумалось:

«Кранты!»

И все…

Потом, я помню,

какие-то менты

несут мои останки…

Кровища хлещет ртом…

Полгода в бессознанке

я пролежал пластом.

Сказал хирург-татарин:

«Ты, брат,

как бык здоров!

Себя поднимешь,

парень,

без нас,

без докторов!»

Я, мама,

не детсадник,

чтоб мне плевали в суп.

Я битый зверь,

десантник!

Мой принцип

зуб за зуб!

Чтоб надо мной смеялось

бандитское дрянцо?…»

А мать в лице менялась,

читая письмецо.

Порозовели щеки,

исчезли из-под глаз

синюшные отеки,

и свежесть разлилась

по нежной смуглой коже.

Морщины?

Нет как нет!

И стала мать моложе

на два десятка лет.

С судьбою не поспоришь…

Над Сунжой у костра

всё это Колькин кореш

мне рассказал вчера.

У БРОДА

Глаза я в щелки сужу

и в сорока шагах

опять увижу Сунжу

в размытых берегах.

Обломанные ветки

обтерханных кустов,

и Вовик из разведки

мне машет:

«Будь готов!»

Центральный пункт программы

я знаю назубок:

проверим втихаря мы,

насколько брод глубок.

Проверить?

Что ж,

проверим.

На ять?

Само собой!

Промерить?

Что ж,

промерим…

А Вовик вдруг:

«Отбой!

Гляди!»

Гляжу: как в дреме

клюющий клювом грач,

с мобильником

на стреме

носатый бородач.

Глубок брод или мелок -

законный интерес.

Но для чужих гляделок

мы не играем пьес.

Я привернул глушитель,

приклад прижал к плечу.

«Прощайте,

лишний зритель…» —

шепнул бородачу.

…Глаза я в щелки сужу

и вижу посейчас—

цепочкой через Сунжу

ползет за МАЗом МАЗ.

ДИМКИНА ПЕСЕНКА

Дом

что надо:

дует из всех щелей,

не казарма — сущее логово!

Дело к Новому году.

Гляди веселей!

Нам от жизни не нужно многого!

Мы народ без претензий,

простецкий народ.

«Хлопцы,

что-то не пел вам давненько я!»

Димка,

пальцы размявши,

гитару берет

и поет,

потихонечку тренькая:

«В нашем городе

снова

от снега бело,

и елка над площадью

теремом,

и наивный мальчишка,

нахохлившись зло,

Снегурочку

ждет под деревом.

On верит сказкам.

Добра его злость

на девочку,

легкую на слово,

а дед-мороз,

опершись на трость,

глядит на мальчишку участливо.

Красивая сказка.

Из века в век

она

повторяется

заново.

Снегурочки нет.

Опускается снег,

как театральный занавес…»

Боже,

как хорошо!..

Ни войны,

ни зимы,

ни Чечни,

ни холодного логова…

Как пить дать,

От тощищи б свихнулись мы

без гитары Дмитрия Рогова.

ДИМКА

Славно служится в охране,

правда,

если ты не трус.

Нам доверено от дряни

уберечь военный груз.

Сосны,

словно погорельцы,

вдоль дороги на Аргун.

Под вагоном стонут рельсы.

Ночь

и звон гитарных струн.

Чертов месяц рожки кажет,

облака бодает влет.

«Кто-то мне судьбу предскажет?»

Димка Рогов нам поет.

Пальцы прыгают по струнам,

как бельчата,

вниз и вверх.

Дело было под Аргуном

после дождичка.

В четверг.

Мы держали оборону,

защищая товарняк.

Димка

цену знал патрону.

Что ни выстрел,

то верняк.

Как овец, по знобким росам

гурт туманов гнал июль.

Нас, залегших под откосом,

осыпало градом пуль.

Наш ментовский чай не сладок,

жизнь ментовская не мед.

Нам на горе

из посадок

вдруг ударил миномет.

Мин мельчайшие осколки

понеслись,

завившись в смерч.