Читаем Архангельскiе поморы онлайн бесплатно

Съ трескомъ, дымясь, догораетъ лучина въ маленькой, дымной избушк Антона Безроднаго; на улиц льетъ проливной дождь, воетъ рзкій, холодный втеръ. Время не раннее, часъ двнадцатый ночи. Давно ужь спятъ на полатяхъ ребятишки Антона: два мальчика да двочка; спитъ у печки въ углу и старая, глухая тетка Антона, накрывшись дырявымъ овчиннымъ полушубкомъ. Не спятъ только самъ Антонъ, не старый еще, невысокаго роста, плотный мужикъ съ маленькой русой бородкой, да жена его Матрена.

Антонъ примостился поближе къ лучин и разсматриваетъ очень внимательно старое кремневое ружье съ попорченнымъ замкомъ; онъ то на свтъ прикинетъ его, то въ дуло подуетъ. Матрена сидитъ у печки. Въ рукахъ у нея прялка, но работа что-то плохо подвигается впередъ. Вотъ Матрена выпустила веретено и о чемъ-то задумалась. Невеселыя, должно быть, были эти думы, потому что лицо ея становилось все пасмурне и пасмурне. Вотъ губы у нея задрожали, и она вдругъ тихонько заплакала.

Нахмурилъ брови Антонъ и взглянулъ на жену исподлобья.

— Это еще что? — сказалъ онъ. — Хоронить ты меня собираешься, что-ли?

— Да какъ же, Антонъ Степанычъ, — жалобно говорила Матрена, — все оно какъ-то… Дорога теперь дальняя такая, да и втры нон стоять… А вдругъ, Боже чего сохрани…

— Ну-у, закаркала, втры, втры!.. А ты бы еще Бога благодарила, что повтерь Онъ намъ посылаетъ — хать хорошо будетъ.

Матрена глубоко вздохнула и опустила голову.

— Ноетъ у меня что-то сердце, Антонъ Степанычъ, ноетъ, — говорила она, — чуетъ, видно, что-то недоброе… Останься-ка дома, голубчикъ, а? право, останься…

Антонъ съ удивленіемъ взглянулъ на жену и улыбнулся.

— Да ты ошалла право, Матрена! — сказалъ онъ. — Ишь ты слово какое вымолвила: останься. Да разв мн можно остаться-то, а? Вдь ты сть-то да пить захочешь, ребята тоже захочутъ, — такъ какъ же?.. А деньги-то эти, что я у Василія Семеновича впередъ забралъ… Ты это какъ полагаешь?

Матрена Молчала.

Антонъ опять взялся за ружье и началъ его разглядывать.

— Вотъ чмъ пустяки-то молоть, — сказалъ он, — скажи-ка ты лучше, все ли приготовила на дорогу?..

— Все приготовила, родимый, все… Рубахъ теб четыре выстирала, полушубокъ починила, пироговъ да шанежекъ[1] вчера еще напекла. Все, кажись…

— Да ты попомни-ка хорошенько, не забыла ли чего, — дорога-то не близкая…

— Нтъ, родной, ничего не забыла.

На минуту воцарилось молчаніе. Матрена всхлипывала потихоньку, Антонъ по-прежнему возился съ ружьемъ. Вотъ онъ положилъ его въ сторону и поднялся со скамьи.

— Это еще что? Хоронить ты меня собираешься, что-ли?

— Матрена, — заговорилъ онъ, — послушай-ка, что я теб скажу…

— Что, родимый?

— А вотъ слушай-ка… Да полно ревть-то, — не въ гробъ вдь меня провожаешь… Ну, вотъ — какъ уду — за ребятишками смотри, получше приглядывай, а ужь особенно за едюшкой — больно онъ озорной…

— Да я завсегда, Антонъ Степанычъ…

— Ну, да… Спуску-то имъ не давай много… Вотъ теперь насчетъ пропитанія… Муки-то у насъ еще сколько осталось?..

— Муки-то? А ужь не знаю хорошенько, Антонъ Степанычъ… Пуда четыре, кажись, есть еще…

— Гм… четыре… маловато оно… Ну, да ничего, — выйдетъ, такъ ты у Бровихи попроси взаймы… тамъ, скажи, сосчитаемся…

— Да ты ужь рази больно надолго, Антонъ Степанычъ? — спросила Матрена и въ голос ея послышалось безпокойство.

— А я-то почемъ знаю, надолго-ли? Може на мсяцъ, на полтора, али больше. Ужь тамъ какъ Господь дастъ… Ну, такъ вотъ: коли мука выйдетъ — у Бровихи возьми… Треска тоже есть у насъ, палтосина, кажись, осталась…

— Есть и палтосина…

— Такъ… Ну, вотъ и живите съ Богомъ, ждите меня… А ужь если да…

Тутъ Антонъ остановился; Матрена съ испугомъ уставилась на него, и на глазахъ ея опять показались слезы.

— Да полно теб ревть-то… Такъ, къ слову пришлось… Мало ли что можетъ случиться — вс подъ Богомъ ходимъ: сегодня живъ, а завтра… А ужь особливо нашему брату-промышленнику — съ моремъ вдь тоже шутки плохія…

Матрена захныкала.

— Эхъ, перестань! — махнулъ рукою Антонъ. — Ничего, все обойдется, Богъ дастъ; не въ первый разъ хожу-то, пятый ужь годъ… А коли приключится что, такъ ты знаешь… Есть у меня зашиты въ старой жилетк плисовой, что въ сундук-то лежитъ — двадцать пять рублевъ… Это я про черный день припряталъ, давно ужь какъ-то… Что глаза выпучила? Думаешь, зачмъ теб не сказалъ? А зачмъ говорить-то? — сказано, про черный день… Такъ вотъ деньги эти… Ну, на первое время хватить, а тамъ продать кое-что можно, лишнее то-есть.

— Да что ты, Антонъ Степанычъ, — жалобно заговорила Матрена, — точно помирать собираешься, право…

— Фу, ты, Господи!.. Сказано, что человкъ подъ Богомъ ходить… Ну, и это такъ, на всякій случай, говорится… Такъ продашь что тамъ лишнее, а потомъ добрые люди, авось, не оставить, не дадутъ по міру идти съ малыми ребятишками…

Долго еще разговаривалъ Антонъ съ женою, совты ей, наставленія давалъ разныя, какъ вообще жить въ его отсутствіе, какъ держать себя по отношенію къ сосдямъ, а особенно къ сосдкамъ.

Наконецъ оба улеглись спать.

Тишина воцарилась въ изб, только втеръ шумлъ на улиц, да слышался легкій храпъ тетки Дарьи у печки. Долго не могъ заснуть Антонъ — много, видно, думъ накопилось у него въ голов, и безпокоили его эти думы. Что касается до Матрены, такъ та до самаго разсвта глазъ не сомкнула.

Часу въ шестомъ утра въ избу вошелъ высокій, бодрый старикъ съ сдой окладистой бородою. Это былъ Василій Семеновичъ Бровинъ, зажиточный крестьянинъ и владлецъ большой трехмачтовой шкуны «Три Святителя», которая отправлялась на промыслы къ Шпицбергену.

Какъ Бровинъ, такъ и Антонъ были архангельскiе поморы и вс средства къ жизни получали, какъ и другіе поморы, исключительно отъ рыбной ловли и охоты на морскихъ зврей. Жили они оба въ бдной деревушк Захаровк, далеко, далеко на свер, на берегу Свернаго океана, въ стран вчнаго холода, гд лто продолжается всего какихъ-нибудь два мсяца въ году, гд почва безплодная, покрытая только самой бдной, убогой растительностью. Нердко проводили они оба въ открытомъ мор на рыбной ловл и охот на морскихъ зврей цлыя недли и даже мсяцы, при чемъ отъзжали далеко отъ берега и чуть не каждую минуту подвергались опасности отъ бурь и огромныхъ пловучихъ льдинъ. И не разъ жизнь ихъ висла на волоск, когда они въ старой лодк карбас или на шкун боролись съ втрами и волнами, рискуя быть отнесенными далеко и потонуть…

Войдя въ избу, Бровинъ снялъ шапку, помолился на образъ и поклонился.

— Здорово, Антонъ Степанычъ, — сказалъ онъ, — Матрен Сидоровн много лтъ здравствовать…

Екнуло сердце у Матрены. Этотъ осанистый старикъ съ кроткимъ, добродушнымъ лицомъ въ эту минуту сдлался ей ненавистенъ. Да какъ же: вдь онъ пришелъ затмъ, чтобъ увести ея мужа, взять его съ собой на шкуну, а тамъ… Господи! что будетъ тамъ?..

— Ну, что, не готовъ еще, Антонъ Степанычъ? — говорилъ Бровинъ, — а у меня ужь вс ребята въ сбор… Часика этакъ черезъ два и паруса поднимать можно: втерокъ такой славный…

— Готовъ, Василій Семенычъ, давно готовъ, у меня вдь сборы не Богъ всть какіе. Помолимся, да и въ путь…

Антонъ старался быть спокойнымъ и даже веселымъ, но это ему не совсмъ удавалось. Видно было, что онъ встревоженъ немного, и въ голос его слышалась безпокойная нотка.

«Что бы это со мной такое? — думалъ онъ, — сердце неспокойно что-то. Пятый разъ зжу — никогда не бывало такъ… Неужто въ самомъ дл… Охъ, да что тутъ…»

— Готовъ, Василій Семенычъ, совсмъ готовъ, — повторилъ онъ.

— Такъ идемъ, брать, пора.

Горячо помолился Антонъ на икону и обратился къ жен:

— Ну, Матрена, прощай, — заговорилъ онъ немного дрожащимъ голосомъ, — оставайся, Христосъ съ тобой, да смотри, не забывай, что я теб говорилъ-то…

Матрена такъ и повисла на ше у мужа и залилась слезами.

— Голубчикъ ты мой, ненаглядный! — причитала она. — Покидаешь ты меня, горемычную, одинокую, покидаешь своихъ малыхъ дточекъ…

— Э, полно теб, Матрена Сидоровна, — замтилъ Бровинъ, который совершенно равнодушно смотрлъ на эту сцену разлуки, да и немудрено: онъ тридцать пять лтъ сряду ходилъ по морю и присмотрлся къ такимъ сценамъ. — Полно теб плакать-то, вдь не на вкъ разстаетесь…

Еле-еле оторвалась Матрена отъ мужа и бросилась къ Бровину.

— Василій Семенычъ, голубчикъ, кормилецъ ты нашъ! Побереги ты, ради истиннаго Христа, Антона-то моего, побереги…

— Да ладно, ладно, поберегу… Люльку вотъ ему повшу въ кают, да и буду, какъ малаго ребенка, укачивать, — усмхнулся Бровинъ. — Ну, съ Богомъ, давай…

— Сейчасъ, Василий Семенычъ, сейчасъ… Дай вотъ только съ ребятишками попрощаться.

Два мальчика, одинъ лтъ 8, другой 10, съ плачемъ кинулись къ отцу, и онъ крпко, крпко ихъ обнялъ. Маленькая 4-лтняя Глаша сначала не понимала, что тутъ происходитъ такое, и стояла, выпучивъ любопытные глазенки; но потомъ, увидвъ плачущихъ мать и братьевъ, тоже заплакала.

Еще разъ попрощался Антонъ съ женой, съ дтьми, съ теткой, взвалилъ себ на плечи мшокъ съ кой-какими пожитками да подорожниками, ружье захватилъ, и затмъ вс пошли изъ избы.

Саженяхъ въ 20 отъ берега стояла, гордо покачиваясь на волнахъ, новенькая трехмачтовая шкуна Бровина. Работники ужь сновали взадъ и впередъ по палуб, подбирали канаты, развертывали паруса.

Бровинъ махнулъ рукой, и въ одну минуту два сильныхъ, здоровыхъ молодца спустились въ шлюпку и направились къ берегу.

Все небольшое населеніе деревни собралось провожать отъзжающихъ. Были здсь и молодые, и старики, и старухи; нкоторыя женщины пришли даже съ грудными дтьми на рукахъ. Обнимались, цловались, желали счастливаго, благополучнаго пути и пр., и пр. Антонъ съ Бровинымъ и еще однимъ промышленникомъ Петромъ сли въ шлюпку и отчалили отъ берега.

Минутъ черезъ двадцать шкуна, подъ всми парусами, двинулась быстро впередъ.

Долго стояла Матрена на берегу, но спуская глазъ съ судна. Втеръ такъ и разввалъ во вс стороны ея выбившіеся изъ-подъ платка волосы; слезы безпрестанно набгали ей на глаза и мшали смотрть, она наскоро отирала ихъ тряпицей.

Шкуна удалялась все боле и боле: вотъ отъ нея остался виднымъ только одинъ парусъ; вотъ и парусъ сталъ уменьшаться и уменьшаться, — осталась только точка одна, и та скоро скрылась за горизонтомъ.

Матрена прибжала домой, да такъ и упала ницъ передъ образомъ.

— Царица небесная! — взмолилась она, — Николай угодникъ!.. защитите вы его, не оставьте своею милостью… Охъ, чуетъ мое сердечушко, что быть бд какой-то, бы… ыть…

Погода не совсмъ-то благопріятствовала нашимъ путешественникамъ. Только первые дни, когда дулъ крпкій попутный втеръ и на пути попадались небольшія, сравнительно, пловучія льдины. Шкуна «Три Святителя» не подвергалась ршительно никакой опасности. Но на четвертый день отъзда изъ Захаровки обстоятельства сильно изменились. Втеръ необыкновенно усилился и наносилъ такія громадный глыбы льда, что надо было употреблять не мало искусства и усилій, чтобъ пробиваться сквозь нихъ.

— Тридцать пятый годъ по океану хожу, — говорилъ Бровинъ, — а никогда столько льду не видывалъ.

Нердко шкуна страшно трещала подъ напоромъ льда. Всякій небывалый человкъ ни минуты бы не сомнвался, что вотъ, вотъ шкуна треснетъ, раздавится, какъ орховая скорлупа, — но Бровинъ и глазомъ не моргалъ въ такихъ случаяхъ.

— Экъ вдь его забираетъ! — говорилъ онъ только, и отдавалъ приказаніе матросамъ взяться за багры. Т брались, напирали на льдины съ обоихъ бортовъ, и шкуна благополучно продолжала свой путь, опять, впрочемъ, только до новыхъ льдовъ.

На шестой день путешествiя втеръ подулъ съ необычайною силою, и ночью сдлалась такая страшная буря, что даже Бровинъ попризадумался.

Страшно било и качало шкуну изъ стороны въ сторону. Бровинъ самъ взялся за руль, не довряя его несовсмъ опытному, по его мннію, кормчему. Однако и надежда на собственныя силы, на собственное умнье, съ каждымъ часомъ все боле и боле ослабвала у стараго моряка. Пристально вглядывался онъ въ темную даль своими еще зоркими глазами: не мелькнетъ-ли тамъ лучъ разсвта? Но до разсвта было еще очень далеко. Какъ ни вглядывался старикъ, ничего не видалъ, кром темныхъ очертаній какъ горы вздымающихся валовъ, да блющихъ на нихъ ледяныхъ массъ.

Бороться съ бушующимъ океаномъ было не привыкать стать старому Бровину: чуть не каждый годъ выдерживалъ онъ такую борьбу. Но бороться съ массами льда, со всхъ сторонъ напирающаго на шкуну, да особенно въ такую темную ночь — это ужь было дло совсмъ другое. Не мудрено, что призадумался старый Бровинъ, призадумались и матросы его, а въ томъ числ и Антонъ. Послдній далеко не былъ трусомъ, но мысль о жен и дтяхъ сжимала тоской его сердце.

«А что, если въ самомъ дл? — думалъ онъ. — Эхъ, правду, видно, ты говорила, Матрена! Недаромъ у тебя предчувствіе было какое-то, да — вотъ и у меня тоже…»

— Что, Василій Семенычъ? — обращался онъ къ Бровину, — плохо, братъ, дло-то, а?

Тотъ только вздыхалъ и отвчалъ, что противъ Бога идти невозможно, что Онъ захочетъ — тому и быть.

Шкуну, какъ щенку, кидало по волнамъ; страшно трещала она. Каждую минуту трескъ этотъ заставлялъ вздрагивать экипажъ: вотъ-вотъ появится на судн трещина, хлынетъ вода… Но ловкая, не совсмъ еще ослабевшая рука Бровина вовремя успвала поворачивать колесо штурвала, и шкуна избгала опасности.

Долго, долго продолжалась эта борьба, борьба на жизнь или на смерть; экипажъ шкуны давно ужь выбился изъ силъ и потерялъ почти всякую надежду на спасеніе. Но вотъ свтлая полоса зари зааллась на горизонт. Втеръ началъ постепенно стихать; море успокоивалось все боле и боле; валы его становились ужь не такъ громадны и не съ такою силою бились о борта шкуны. Вотъ наконецъ выплылъ изъ-за густыхъ, темныхъ облаковъ красный дискъ полуночнаго солнца, и лучи его освтили картину успокоившагося океана. Легко и свободно вздохнулъ экипажъ «Трехъ Святителей», и горячо, отъ всего сердца помолился онъ за свое спасеніе!

Прибавили еще парусовъ, и шкуна понеслась впередъ.

Прошло часа два, три, и вдали, на горизонт, показались темныя, высокія, заостренныя скалы. Что это? ледъ опять? Нтъ, это земля, берегъ, это — Шпицбергенъ!

— Слава теб, Господи! — перекрестился Бровинъ. — Еще часика три, четыре — и мы дохали. А ну-ка, ребята, поприбавьте еще парусковъ…

Но ребята не тотчасъ исполнили приказанiе.

Они столпились на бак и жадно всматривались на все боле и боле приближающiйся островъ. Суровыя, загорлыя лица ихъ прояснились, засветились улыбкой. Но, увы, радость ихъ была слишкомъ не продолжительна.