Читаем Неугомонная покойница онлайн бесплатно

Kemper Donovan

THE BUSY BODY

Copyright © 2024 by Kemper Donovan.

© Чуракова О., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Оформление обложки Софьи К.

Я зарабатываю на жизнь тем, что рассказываю чужие истории. Строго говоря, моя профессия называется «литературный раб», но я предпочитаю термин «фрилансер» – размытый и скучный, после озвучивания которого все вежливые расспросы увядают. Для друзей я «леди Сирано»[1] – это ироничное прозвище я выбрала с оглядкой на свой чрезвычайно выдающийся нос.

Хотя, вообще-то, это неправда – я не про нос, а про упомянутых друзей. У меня нет недостатка в знакомых, коллегах и сослуживцах, которые усеивают мою жизнь достаточно густо, чтобы со стороны она казалась полной чашей. Временами мне самой так кажется, но правда состоит в том, что у меня нет друзей, по крайней мере таких, которые когда-то представали в моем воображении, – близких настолько, что они стали второй семьей.

Да, семьи у меня тоже нет – давным-давно мы решили, что лучше нам больше не общаться. Я сообщаю это не с целью разжалобить вас, а потому что хочу – и должна – быть честной в своем рассказе, иначе он не будет иметь смысла.

Литературное рабство не знает понятия «честность», только «цель». Хороший литературный раб выстроит историю так, чтобы она максимально увлекла читателя. Я же – очень хороший литературный раб, мой профиль – мемуары, я рассказываю вдохновляющие истории о возмутительно успешных людях: актерах, спортсменах, политиках, одним словом – полных засранцах (хотя, похоже, это не одно слово). Под моим пером засранцы становятся милыми и интересными. Словно скульптор, я превращаю грубо обтесанные глыбы их жизней в нечто прекрасное и полирую, пока они не засверкают. Можете считать меня профессиональным дерьмоплетом, но я люблю свою работу. С тех пор, как люди начали рассказывать истории, появились и такие, как я. Мне всегда нравилось совать нос в чужие жизни, и ближе к тридцати годам я обнаружила в себе талант лихо закручивать сюжет, описывая чью-то биографию, и снискала популярность у читателей.

Но в этом повествовании я отказываюсь манипулировать материалом, тем более это не рассказ о том, как какая-то знаменитость поборола судьбу, и мне нет нужды что-то впарить вам. Просто я каким-то образом оказалась замешана в распутывании всамделишного загадочного убийства. И в кои-то веки знаете что? Я написала целиком и полностью собственную книгу.

Все началось с телефонного звонка.

Обычно все происходило иначе – мой агент, Ронда, практически всегда посылает мне имейл, зная о моем предпочтении любое общение вести посредством переписки (если бы я могла отправлять ей запечатанные воском записочки на сливочного цвета почтовой бумаге, я бы так и делала. Впрочем, нынче имейл, по идее, является аналогом пера и чернил). Если требовалось созвониться, Ронда заранее обговаривала время звонка. И тут внезапно она позвонила мне без всякого предупреждения.

К счастью, в числе прочего так называемая «цифровая революция» привела к тому, что отвечать на звонки стало необязательно, так что я смотрела на имя Ронды на экране, ощущая, как вибрация отдается в руку. Мне бросилось в глаза, насколько грязное у телефона стекло, и я решила, что надо, видимо, чаще умываться. Я ждала, что Ронда в итоге пошлет голосовое сообщение, но на экране высветились буквы: «Срочно перезвони мне».

Ой-ей. По аорте, как средство для прочистки труб из рекламы, потек кортизол, но тут, прекрасно зная меня, Ронда прислала вдогонку пояснение: «Не волнуйся, у меня хорошие новости».

Секретарь переключила меня на Ронду мгновенно.

– Вы только поглядите, – раздалось в трубке на фоне шуршания с присвистом, означавшего, что Ронда делает приседания, или выпады, или нечто столь же ужасное, не отходя от рабочего стола (такого, за которым не сидят, а стоят). Ронда принадлежала к разряду перфекционистов, которые не знают, когда остановиться, – какие люди объявились.

– Объясни лучше, почему я вынуждена слушать твой голос? – Ронда любит обмениваться колкостями – видимо, потому что так сжигается больше калорий. – Ты ведь знаешь, я терпеть не могу разговаривать.

Она рассмеялась – гортанно и хрипловато, так, что можно было подумать, будто она курит, если не знать, что Ронда за год пробегает несколько марафонов. Именно смех Ронды решил дело, когда она обхаживала меня с целью заманить к себе в клиенты. Я всегда считала, что можно много чего понять о человеке просто по тому, как он смеется. Давно уже пора создать приложение для знакомств без этой чуши насчет «долгих прогулок по пляжу», где надо загружать просто звук своего смеха.

– Смотрю, твое неотразимое обаяние открывает тебе двери по всему городу, – заметила Ронда.

– По какому городу? Этому?

В тот момент я находилась в Вашингтоне, дописывая биографию-становление из разряда «Мистер Смит едет в Вашингтон». Мой клиент – сенатор, метивший в будущем в президенты, семейный человек – за то время, что мы провели вместе, уже три раза подкатывал ко мне, так что да, с обаянием у меня все было в порядке. И с выдержкой тоже, раз я ему не врезала, не пырнула ножом и вообще никак не покалечила.

– Ну да. Но сейчас нет необходимости там оставаться, тем более я знаю, как тебя угнетает этот город.

Мне никогда не нравился Вашингтон – слишком провинциальный и поглощенный одной и той же деятельностью, – равно как и его брат на противоположном побережье, Лос-Анджелес, и к моему несчастью, большинство проектов требовали моего присутствия в одном из этих «метрополисов» – да-да, я сейчас изображаю пальцами кавычки. А мое сердце навеки принадлежит (вместе с постоянной пропиской) Нью-Йорку.

– И куда я еду этот раз?

– На север, – был ответ.

– На север?

– Очень далеко на север.

– К Санте? – замирающим голосом уточнила я.

– Дело в том, – Ронде уже не хватало воздуха, – что нам надо поторопиться.

– Так о ком речь?

– Ты там сидишь?

– А ты как думаешь?

Вообще-то я лежала на огромной постели в отеле «Четыре сезона»[2], опираясь спиной на три пышные подушки, с ноутбуком на голых ляжках. Я регулярно проводила так за работой добрый час, а то и два после пробуждения (ну а что, Эдит Уортон[3] подобная стратегия принесла успех), и сейчас ноутбук уже изрядно нагрелся, так что я сняла его и положила рядом. Свист в трубке прекратился, что означало – Ронда остановилась, выжидая театральную паузу.

– Это Дороти Гибсон.

Если бы моя жизнь была трейлером фильма, то именно в этот момент раздался бы звук съехавшей по пластинке иголки, символизируя драматический перелом сюжета.

Дороти. Чертова. Гибсон.

(Конечно же, ее второе имя «Чейз», а не «Чертова». Вообще-то, «Чейз» – это ее девичья фамилия. Но вы это и без меня знаете.)

Это был сектор «приз», не сравнить с первыми мемуарами, над которыми я работала (практически задаром) – о генеральном директоре компании, производящей шары для гольфа, который смог побороть кучу зависимостей. (Книга вышла под заглавием «Снова целый». Я пыталась убедить заказчика изменить название, правда пыталась.)

– Эй, тебя там что, удар хватил?

Когда я ответила, мой голос разнесся эхом, поскольку я уже стояла в душе и включала воду.

– Мне нужны подробности.

И Ронда заливисто рассмеялась своим необыкновенным смехом.

Три часа спустя я уже сидела в самолете и пыталась не придушить сидящего рядом подростка, который запоем смотрел YouTube, наплевав на наушники. Я направлялась в штат Мэн, где в полдень мне предстояло, как любила говаривать Ронда, «официально обнюхать друг друга под хвостом». Поскольку написание мемуаров – штука интимная, многие клиенты предпочитают прощупать биографа, прежде чем заключить контракт. Естественно, верно и обратное, и я достигла в своей карьере той вехи, когда могла спокойно развернуться и уйти, если нутро мне подсказывало, что нам с клиентом не по пути. Знаете, как бывает, когда приходишь на первое свидание и уже с порога, кинув на человека один лишь взгляд, понимаешь, что ничего не выйдет. Подобное случалось у меня с клиентами, но в мои планы не входило испытать подобное в отношении Дороти Гибсон. Опять же, как сказала Ронда: «У нее под хвостом будет пахнуть розами, так что ты позаботься о своем хвосте тоже». «Я не профукаю такой шанс», – пообещала я.

Мне предложили полететь на личном самолете Дороти, но я отказалась, притворившись, что обеспокоена тем, какой вред самолеты наносят окружающей среде, но на самом деле штука в том, что частные самолеты попадают в катастрофы в двести раз чаще, чем коммерческие, и, зная об этом, я бы предпочла сгинуть в пламени непредвиденного крушения, чем в последние минуты жизни говорить себе: «А ведь интуиция тебя предупреждала».

У меня на коленях лежала раскрытая книга – бестселлер, который нравился, похоже, всем, кроме меня. Так, впрочем, частенько бывает. Обычно я предварительно провожу небольшое расследование о потенциальном клиенте – достаточное, чтобы не выглядеть совсем невежей, но и не слишком глубокое, чтобы у меня не начало складываться свое впечатление. Впрочем, в данном случае в исследовании не было необходимости, как и не было надежды подойти к делу беспристрастно. Так что я решила встретиться лицом к лицу с уже имеющимся у меня представлением о Дороти Гибсон и освежить свои знания о ней.

Она так давно стала знаменитостью, что пережила несколько взлетов популярности. Ранняя Дороти, скромная домохозяйка из захолустья (конкретно – Скаухиган, штат Мэн), вышла замуж за свою школьную любовь, красивого и харизматичного Эдварда Гибсона и с большой неохотой переехала вместе с ним и новорожденным сыном в Вашингтон, где в 1981 году Эдвард стал самым юным членом девяносто седьмого конгресса. На фоне внезапного взлета по политической лестнице его смерть несколько месяцев спустя явилась тем большим шоком. Официальной причиной – что тогда, что сегодня – называют сердечный приступ, но ходили слухи о передозировке наркотиками и о том, что пальто у старины Эдди вовсе не такое белое, как он уверял. Неизвестно, какого мнения придерживалась его жена – и за закрытыми дверьми (интернета, как вы помните, тогда еще не было) пересуды ходили и на эту тему, – но ни разу она не обронила о муже ни единого дурного слова. Остаток срока она занимала должность Эдварда по тогдашней политической традиции «права вдовы» или «мандата вдовы», согласно которой оставшаяся в живых супруга замещала почившего мужа, пока его партия подыскивала подходящего (читай, мужского пола) кандидата для последующих выборов (я внесла в заметки на телефоне название «Право вдовы» как возможное для будущей биографии).

На культовом фото той поры (поверьте, вы все его видели) Дороти сидит на корточках на ступеньках Капитолия, одетая в пышную черную блузку и брюки с высокой талией, и кормит своего годовалого сына дольками апельсина из коричневого бумажного пакета. Тогда ее все любили, как ни сложно это представить сейчас. Тогда в ней не видели угрозу, не видели соперника. Но как многие вдовы, получившие точку опоры, Дороти отказалась покидать политическую сцену, и ее карьера расцвела вопреки – или, как она не устает утверждать, благодаря – ее первоначальному отвращению к этому роду деятельности. После службы в Белом доме она лихо ворвалась в Сенат, где заработала репутацию центристки, готовой отдать голос другой партии, лишь бы добиться результата. На мой взгляд, Ранняя Дороти существовала, пока заседала в конгрессе – с восьмидесятых, все девяностые и первую половину нулевых. Средняя Дороти появилась, когда ее подтолкнули к участию в президентской гонке военного ветерана Джона Мерфи, которому позарез требовалась женщина на должности вице-президента, чтобы привлечь голоса избирателей. Дороти безупречно подходила на этот пост, но в СМИ шло безостановочное и мерзкое обсуждение ее внешности: целые статьи посвящались стоимости ее дизайнерской одежды, времени, уходящего на прическу, и даже ее очкам для чтения, произведенными не в США, а в Южной Корее. В общем, по кирпичику, кампания с треском развалилась, а Дороти еще и вынудили оставить сенаторский пост. Но крах обернулся благословением: у нее появилось свободное время, и она зачастила с походами на телевидение и публичными выступлениями, за которые брала солидный куш. И вот впервые в жизни она начала зарабатывать – очень приличные – деньги. Дороти Гибсон окончательно утвердилась на политическом небосклоне в качестве зрелого общественного деятеля, чьим мнением практически по любому вопросу публика регулярно интересовалась.

А потом, два года назад, она официально вступила в свой Поздний период и обрела еще большую известность (или следует сказать – одиозность?), использовав накопленное состояние для того, чтобы баллотироваться в президенты. Заметьте, как независимый кандидат. И если у кого-то и выгорела бы подобная затея, так это у Дороти. Мало кому удавалось навязать ей свое мнение, и бессчетное количество раз в Сенате она оказывалась единственной, кто голосовал вразрез с собственной партией. Конечно же, задуманное почти удалось провернуть, ибо в самых ожесточенных и противоречивых выборах в истории Дороти получила треть голосов. Это произошло три недели назад, и страна все еще гудела от потрясения. Участие Дороти ввергло традиционную двухпартийную систему процедур в хаос, и когда дым рассеялся, все сошлись во мнении, что как минимум частично Дороти несет ответственность за то, что выбрали кандидата, чью победу считали маловероятной. Ну, вы сами знаете кого.

Испытывая отвращение к политике, я и не преклонялась перед Дороти Гибсон, и не испытывала к ней антипатии – а она во многих возбуждала или одно, или другое. Но, несомненно, ей было что рассказать, особенно в данный момент. Произнеся традиционную речь с признанием поражения на выборах и поздравив удачливого соперника, она рванула в Мэн, где окопалась в поместье, которое купила несколькими годами ранее. Все книги, опубликованные ею на данный момент, посвящались политике и были написаны сухим языком, но после выборов в книжном сообществе почти мгновенно начали спекулировать на тему грядущих мемуаров. Люди злились, но хотели от Дороти подробностей. Она пыталась стать мостом между двумя воюющими сторонами, но этот мост рухнул. Зрелище вышло впечатляющим, и все пялились на развалины, но самый лучший вид открывается тому, кто залезет в самый центр, так?