Читаем Воля. Наследница пустоты онлайн бесплатно

«Отбирая щенка себе в свору, никогда не бери того, что пятится от руки и жмётся к материнскому боку, пусть он даже статен и крепок, а бери того, кто, подняв хвост, первым бежит к тебе и не вздрагивает от голоса. Робость в щенке — не осторожность, но трусость, а трусливый пёс в охоте много хуже хромого».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Сознание возвращалось рывками. Будто кто-то её беспощадно выдёргивал из спасительно тёмной, глубокой воды. Она чувствовала себя рыбкой, прицепленной на крючок.

Куда её тащат? Зачем? Отпустите...

Бах! Раздался жуткий грохот, от которого дрогнули стены и жалобно зазвенело оконное стекло. Открыла глаза и не поняла, где находится.

Бах! Сердце подпрыгнуло к горлу и замерло там. Бревенчатый потолок, тёмными полосами нависающий прямо над головой, плавно качнулся и поплыл.

Что это за место?

БАХ! — новый удар заставил её опереться на локти и сесть. Низкая дверь в стене напротив содрогнулась, и по её косяку яркими искрами брызнула серебристая вязь. Вспыхнула и погасла.

Кто она?

Вопросы кружились как мухи, в висках больно стучало.

— Откройте немедленно! — проревел сиплый бас за стеной. — Княгиня, я знаю, вы там!

Княгиня? Она — княгиня? А он тогда кто, серый волк?

Совершенно не помнила, кто она, как зовут, почему она здесь, в этой убогой каморке с закопченным потолком.

— Козочка, ты-то дома, — у неё в голове неожиданно раздался чей-то насмешливый голос. Совершенно чужой, незнакомый, но звучащий так правильно, как будто бы так и надо. — Кажется, дом твой сейчас разнесут до фундамента.

— Да, — прошептала она пересохшими губами, хватаясь за голову. — Пусть.

— Это неправильный ответ. Сейчас поднимешь свою тощую задницу и откроешь гостям.

— Кто… кто ты?

— Твой ангел-хранитель, — хмыкнул голос. — Твоя совесть. Твоё второе я. Называй хоть горшком, только в печку не суй. Вставай!

В ответ Ольга испуганно сжалась в комок, натягивая старенькое байковое одеяло до подбородка. Снаружи снова заколотили — и, судя по звуку, ногами.

— Я боюсь… — выдохнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я никого здесь не жду. Кому я нужна?

— Мне, козочка, мне, — отрезал уверенный голос. — Я теперь здесь живу, и ты — мой кров и мой дом. Так что уж будь так добра, поднимайся. Можешь даже не одеваться. Кочергу прихвати.

— Зачем? — гулко сглотнув, тихо переспросила молодая княгиня.

БАБАХ!

Дверь опять содрогнулась, и по ней побежала глубокая трещина, тут же вспыхнувшая серебром. Родовой охранный сигил¹ — она почему-то вдруг вспомнила, что это было, — вспыхнул в последний раз и погас, осыпавшись на порог горсткой пепла.

— Глупенькая, — в голосе вдруг послышались нотки сочувствия. — А вдруг тебя пришли убивать? А ты без кочерги. Неудобно получится. Встать, я сказала!

Её руки отбросили одеяло, странным образом подчиняясь неведомому голосу. Ноги сами спустились на прохладный глинобитный пол.

Худенькие какие! И синие. А лодыжки опухшие, жуть.

Пошатнувшись, девушка ухватилась за спинку железной кровати и всё-таки встала. Первый шаг дался ей трудно. Ноги казались чужими и мягкими, ватными. До печки было всего пять шагов, а как трудно их пройти. Потихоньку, по стеночке, цепляясь за бревна рукой, добралась. Пальцы сомкнулись на ржаво-шершавом железе, приставленном к изразцовой печи. Кочерга была страшно тяжёлой, как будто чугунной, но в руки послушно легла.

— Вот так. Молодец. А теперь топай к двери. Шевелись, козочка!

Она шла, едва переставляя босые ноги. Тонкая ночная рубашка путалась, липла к коленям. Мыслей не было. В голове поселился чужой голос.

— Открывайте, Волынская!

— Экий урод, — проворчал внутренний голос. — Дверь между прочим у нас не дарёная!

Девушка рвано вдохнула, зажмурилась и, отодвинув тяжёлый засов, рывком распахнула несчастную дверь.

На пороге, практически заполняя собой весь дверной проём, стоял… Кто-то смутно знакомый. Она его точно уже где-то видела. Широкоплечий и грузный, в богато расшитой рубахе и шёлковых шароварах, заправленных в лаковые сапоги. Круглое и румяное лицо в обрамлении огненно-рыжей окладистой бороды искривилось в улыбке, больше похожей на хищный оскал. От пришельца разило таким крепким портяночно-перегарным духом, что у неё защипало глаза и засвербило в носу.

— Здрастье, барышня! — просипел гость, темнеющим взглядом окинув хозяйку от босых ног до макушки и обратно, открыто задержавшись на груди, прикрытой скромным вырезом рубашки. — Не ждали? А я мимо шёл, думаю, дай загляну…

— Ткни в него кочергой, — раздался в голове твёрдый приказ. — И не бойся, он не ответит.

— Он страшный… — прошептала хозяйка, вжимаясь в дверной косяк. — И сильный. Я не могу…

— Можешь. Ты же — княгиня Волынская. А он… — голос сделал короткую паузу, — пёс. И даже ошейник на месте. Сама посмотри.

Девушка послушно перевела взгляд с лица на расстёгнутый отворот рубахи. Там лентой темнела широкая обрамляющая татуировка, прикрытая спереди бородой. Витиеватый узор древних рун, знакомых ей с раннего детства.

«Крепостной рода Мещеряковых».

Вспомнила. Он действительно пёс, прав был голос. Цепная собака её нового соседа Иннокентия Мещерякова, прибравшего в цепкие руки один из заложенных островов. И метившего в мужья.

— Вот теперь понимаешь? — голос в голове звучал вкрадчиво. — Тебя травят собаками.

— Чего замерла-то, красавица? — пришелец шагнул вперёд, оттесняя её плечом внутрь дома. — Я ж с приветом зашёл. От хозяина моего, Иннокентия Ильича. Просят они тебя в гости пожаловать. Прямо теперь.

Борис (она вдруг вспомнила его имя — приказчик Мещерякова, бывал здесь и раньше) навис над ней всей своей тушей и пальцами подхватил тонкий девичий локоток. Ухмыльнувшись, сжал так, что княгиня пронзительно пискнула, втянула голову в плечи, отступила на шаг. И ещё на один.

— Не сметь! — рявкнул внутренний голос. — Отойди-ка!

И в следующую секунду молодая княгиня почувствовала, как её истощённое недугом тело налилось зрелой силой. Как яблочко. Плечи расправились сами собой, ноги окрепли. Решительно вздёрнув подбородок, она подняла взгляд и посмотрела на Бориса в упор. Да так, что он замер и ухмылка медленно сползла с красного лица.

Не сводя с него взгляда, девушка медленно подняла кочергу и упёрлась ей в туго обтянутый шёлком рубахи живот.

— Слышь, вы чего это, барышня? — гулко сглотнув, всё же рыкнул Борис. — Совсем страх потеряла, дуреха?

— А представь себе, голубок сизокрылый, — произнесла она неожиданно низким и совершенно спокойным голосом, — как эта железка проткнёт твоё брюхо и пустит железные корни.

Приказчик замер. Кривая улыбка сошла окончательно, сменившись испуганно-злобной гримасой.

— Чего мелешь, княгиня? С дубу рухнула?

Не сводя с него немигающего взгляда, она сделала шаг вперёд, и кончик кочерги впился в брюхо приказчика. Он крупно дёрнулся, но какая-то сила не отпускала. Остро запахло грозой. Борис дрогнул ноздрями, принюхался и, вдохнув, поперхнулся. Глаза его на мгновение расширились, в них мелькнул дикий ужас.

— Прорастёт до самых кишок, — отчеканила девушка ледяным тоном, не отводя кочерги. — Выбросит ветки, листочками зашелестит. Рыжими, ржавыми… — И добавила, чуть склонив голову набок: — И как быстро ты сдохнешь, Борис?

Борис побледнел и стремительно сдулся, как проколотый бурдюк. Хромко хрюкнул, шарахнулся назад, споткнулся о порог и едва не упал, комично взмахнув руками.

Вот она, магия слова.

— Бешеная! — прохрипел он, пятясь на крошечное крылечко. — Точно бешеная! Да я ж…

— Что — ты? — она шагнула вперёд, не опуская кочерги, и он снова отшатнулся, скатился с крыльца уже в сад, в буйное майское его цветение. — Передай Иннокентию Ильичу моё нижайшее почтение и отказ. А если он ещё раз пришлёт ко мне своих псов, я забуду о гордости и приму свои меры.

Борис, пятясь, зацепился сапогом за корень и грузно шлёпнулся в траву. Вскочил, выплюнул:— Драть тебя надо, княгиня Волынская! — и, не разбирая дороги, бросился прочь.

Княгиня же смотрела ему вслед, пока дверь сама собой не закрылась, и тогда медленно осела на пол. Подтянула колени к груди, обхватила их руками и разрыдалась. Слёзы текли по щекам, смывая следы чужой силы, чужой воли. Кочерга выпала из ослабевших пальцев.

— Ну-ну, будет, — раздался в голове знакомый голос. — Чего ревёшь, козочка? Не съел же тебя серый волк.

— Я не могу, — всхлипнула она, уткнувшись лицом в колени. — Не могу так. Это не я. Я не такая…

— Звать-то тебя как?

— Ольга Владимировна Волынская.

— Меня тоже так звали когда-то, представь себе, тёзка.

— Не хочу тебя знать.

— Как-нибудь переживу, — вздохнула внутренняя Ольга. — Смирись, я у тебя теперь есть. Тут ничего уже не поделать.

— Уходи-и-и, — Ольга опять громко всхлипнула, пряча в ладонях лицо.

— Прав Борис. Драть тебя надо, козочка.

— Я не козочка, я княгиня!

— Вспоминай об этом почаще. Ты и правда не козочка. Ты овца. Сопли вытерла быстро и на ноги встала. Кочергу свою к печке поставь и пошла умываться. Живо! С опухшей моськой отсюда даже не думай выходить. Ты — молодая княгиня Волынская, а не деревенская дурочка. Всё поняла? Выполнять!

Ольга всхлипнула последний раз, вытерла лицо тыльной стороной ладони и, пошатываясь, поднялась на ноги. Подошла к ведру, зачерпнула ладонями ледяную воду и плеснула в лицо. Из дрожащего отражения на неё глянуло заплаканное и опухшее, но странным образом изменившееся лицо: упрямо поджатые губы, строгий взгляд, хмуро сведённые брови.

— Вот так-то лучше, — одобрительно произнёс голос внутренней Ольги. — А теперь ты поешь и расскажешь мне всё. Будем думать. И не вздумай наврать. Поверь мне, наш голубь вернётся уже очень скоро, нужно будет придумать оружие посерьёзнее кочерги.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Сигил — магический знак или печать, используемая в ритуалах.

«Повязав старую суку, не жди здорового приплода: ощенится тяжело, молока даст мало. Всё, что есть в ней, уйдёт в последний помёт, и сгорит она потом быстро».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Княгиня сидела за столом и сосредоточенно грызла пшеничные сухари.

Неокрашенная столешница, жестяная кружка с кипятком, горсть чёрствых корок на чистой тряпице. Каждый сухарь она аккуратно подхватывала тонкими пальцами, макала в кипяток, терпеливо ждала, пока размокнет, отправляла в рот и медленно пережёвывала. Взгляд направлен в никуда.

Внутренняя Ольга терпеливо молчала, милостиво позволяя доесть. И только когда последний сухарь исчез, а княгиня стряхнула с тряпицы в ладонь последние крошки, голос зазвучал снова.

— Ну, рассказывай, козочка. Как так всё сложилось?

Ольга вздрогнула и сжала в ладонях горячую кружку.

— Ты сначала о себе расскажи, — произнесла она вслух, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Кто ты?

Пауза длилась долго. Настолько, что она даже успела испугаться: вдруг ушла? вдруг оставила?

Та, кто успела её защитить. Не хотелось бы этого.

— Я старше тебя лет на… намного. И я умерла.

Ольга вздрогнула и замерла. Ещё совсем недавно смерть её совершенно не пугала. Вчера. Ну подумаешь, умерла. Люди все это делают, правда? А сейчас почему-то вдруг всё изменилось, и молодая княгиня неожиданно поняла, как ей хочется жить. Вставать каждое утро с кровати, идти босиком по траве, вдыхать запахи вечноцветущего острова полной грудью, петь песни… и грызть сухари. Так мало и так много одновременно.

— Ты… дух?

— Я? Понятия не имею. Может, и дух. Но если ты думаешь меня как-то изгнать, скажу сразу: не дам. И живи теперь с этим.

Она замолчала, а молодая княгиня сидела, слепо глядя в мутное стекло единственного оконца, и переваривала услышанное.

— Вообще-то я по первому образованию провизор. Потом как-то так получилось, что стала кинологом.

— Кем?

— Долгие годы держала большой питомник. Без ложной скромности скажу — знаменитый питомник. Разводила собак. Так что я тебе пригожусь, не сомневайся. Всё остальное уже совершенно не важно. Поверь.

Собаки.

Княгиня выдохнула. Не просто какой-то там дух, а бридер. Если, конечно, не врёт. Или просто усталая женщина, которая умерла там, у себя, и зачем-то попала сюда.

— А я просто девица, — произнесла она снова вслух и голос её неожиданно дрогнул. Подселенка понятливо хмыкнула, но промолчала. — Родители умерли три года назад. Сразу оба, от снежной горячки. Столичный наш дом быстро продали за долги, и мы с братом уехали сюда, в Киммерию. Остров Пантика, — место, с которого началась история возрождения Волынских. Гарик был почему-то уверен, что сможет найти здесь сокровища… — она горько усмехнулась. — Руин здесь полно, это правда. Но ничего мы, конечно же, не нашли. — Сморщившись, отхлебнула из кружки. — Гарик уехал потом. А я осталась. Здесь же собаки. Меня уговаривал бросить всё и… до сих пор уговаривает. Содержание своё шлёт каждый месяц, я на него и живу. Он умный, смелый, очень талантливый маг, а я… — Она замолчала, разглядывая дно кружки. — Я вот. Пустышка. Ещё и заболела. Едва не померла. Сегодня в первый раз встала.

— И ешь голые сухари, запивая водой.

— Ничего больше нет.

— Разберёмся.

Княгиня вскинула голову:

— Ты так спокойно говоришь…

— А мне-то чего волноваться? — хмыкнула внутренняя Ольга. — Кстати, думаю, что к тебе меня подселили специально. Я кое-что слышала краем сознания. Пытались так вылечить, укрепив дух. А вышло… что вышло.

Выдержав долгую паузу, она снова продолжила, уже презадумчивым тоном:

— Волынские… расскажи мне о вас. Интересно, насколько пересекаются… А, всё равно ты не поймёшь. Излагай всё, что знаешь.

Княгиня кивнула и вдруг осознала, что кивает она пустоте.

— Наш род — старшая ветвь дома Волынских, давшая некогда клятву не претендовать на престол. Императорский дом — наши дальние родственники.

— Ого, даже так? Лысые ежики, как интересно.

— Да, — прошептала княгиня.

Внутренняя Ольга ей весело хмыкнула:

— Прикольно. Сама того не зная, я точно попала в цель.

— При… что?

— Когда этому… Борису… сказала, что забуду о гордости, — подселенка вдруг фыркнула. — И приму свои меры. Очень надеюсь, что он верно понял меня. Так, как нужно.

— Ну да... Тоже надеюсь.

— Кстати, а почему родственница самого Императора жрёт сухари, запивая водой?

— Он забыл о нас. Или надеется, что мы наконец все вымрем, и они останутся единственными Волынскими. — Княгиня пожала плечами. — Как видишь, почти получилось. Остался один только Гарик. И я.

— А прямо просить его о помощи вам, конечно же, гордость не позволяет, булгаковские персонажи?

Княгиня в ответ сразу вскинулась, сердито сверкнув тёмными глазами:

— Волынские не Булгаковы никакие! И мы никого никогда не просили!

Подселенка расхохоталась в ответ.

— Козочка, гордость — великая роскошь, и её не закусывают прелыми сухарями. Но ладно, об этом потом. Ты поела? Давай одевайся, покажешь мне весь свой актив.

Всё ещё кипя от возмущения, Ольга медленно поднялась из-за стола и, покачиваясь, поползла к сундуку. С огромным трудом опрокинув тяжёлую крышку, достала порядком помятое платье. Шёлковое, тёмно-синее, самого строгого кроя, с длинной шнуровкой на спине.

— Это мамино, — вслух зачем-то произнесла и сама себя устыдилась.

Подселенка деликатно промолчала.