Читаем Луна над Славутичем онлайн бесплатно

Потягиваясь ото сна и почесываясь от блох, я выбрался из землянки и осмотрелся по сторонам. Летнее утро только-только занималось и солнечный диск ещё не поднялся над верхушками деревьев. От леса тянуло прохладой, в загоне приветливо мычали коровы и похрюкивали свиньи, выражавшие таким образом радость от появления хозяев. Пасторальная деревенская идиллия в гармоничном мирке.

Вдохнув полной грудью прохладный утренний воздух, я сделал несколько круговых движений руками, чтобы разогнать кровь, потом, отойдя к деревьям, отправил свои надобности, после чего потрусил к роднику, где, скинув с себя длинную льняную рубаху — единственное, что на мне было надето — полностью омыл себя до боли холодной ключевой водой. Услышав приближающиеся шаги, я повернулся к тропинке и увидел двух соседок — мать и дочь, спускающихся по тропинке.

Их семья была изгоями из своего племени хорватов — ещё до моего рождения Святослав и Белослава появились в этих местах, и, с разрешения старейшин племени, поселились поблизости от от нашей деревеньки. Уже здесь они родили Светославу, которая сейчас шла вслед за своей матерью и ещё двух пацанов, которых пока не было видно, но это и понятно — обнаженное тело здесь не было жестко табуировано, однако определенные приличия соблюдались. Увидев меня, тридцатилетняя женщина остановилась, намереваясь уйти, а её четырнадцатилетняя дочь задорно улыбалась во все тридцать два с интересом разглядывая моё тело. Я ей игриво подмигнул и поздоровался с дамами:

— Доброе утро! Уже ухожу! — после этих слов я обтерся рубахой, натянул её на себя и направился к своему двору. Выйдя из-за кустов, я нос к носу столкнулся со своим старшим братом Первуном (так у нас в племени зачастую называли старшего сына), который изо всех сил спешил к роднику.

Там Бела и Света, — остановил я брата, отчего тот досадливо поморщился — без всякого сомнения, братец намеревался поглазеть на голых баб, сделав вид, что не знал об их присутствии. Но теперь, после того, как я его предупредил, Первуну придется терпеливо ждать, пока они не уйдут. И этот примитивный трюк братец пытается проделать практически ежедневно, вызывая легкие насмешки со стороны взрослой части населения нашей деревни. Однако я над ним не подтрунивал — во-первых, он имел взрывной характер и чуть что бросался в драку (хотя в последние пару лет ему это приносило лишь отрицательный результат), а во вторых, я и сам был не прочь полюбоваться Белославой. Несмотря на свои тридцать лет и трёх детей, эта женщина была невероятно красива — она обладала стройной фигурой, красивым лицом с тонкими чертами, её большие глаза сияли зеленым огнем, а длинные шелковистые волосы были абсолютно белого цвета. При этом она не была альбиносом — её нежная кожа сейчас, в середине лета была покрыта легким красивым загаром. Света в ближайшем времени обещала затмить красотой свою мать, но пока ещё она находилась в завершающей стадии трансформации из угловатого подростка в прекрасную девушку.

Обойдя брата, я направился к летней кухне, где уже хлопотала мама, и уселся за стол.

— Что это Скор, ты с утра грустный? — мать всегда тонко улавливала моё настроение, — Сон плохой приснился?

Я пожал плечами — нет, последнее время у меня плохие сны были довольно редки.

— Или Первуна к Свете приревновал? — перешла мать на шепот, склонившись к моему уху. И как это у неё получается? Я ведь на самом деле не тринадцатилетний подросток, а умудренный годами мужчина, переваливший за возраст расцвета сил, но она всё равно читает меня как открытую книгу. Иногда даже мне в её тревожных взглядах видится понимание моей истинной сущности. Хотя это, вероятнее всего, игра моего не в меру бурного воображения. Но вот сейчас она тонко почувствовала мои душевные терзания. Да, приревновал! Не заслуживает он её вообще никаким боком! Но проза жизни такова, что отец уже давно сговорился со Святославом о том, что мой туповатый братец женится на Свете. Вот в этом году, как уберут урожай, так и сыграют свадьбу.

Отрицательно мотнув головой, я откусил лепешку и запил её молоком из глиняной чаши — свои сердечные муки я не готов был обсуждать даже с матерью. Да и не стоит сильно переживать из-за женского вопроса, ведь в ближайшие годы я собирался покинуть племя — стать изгоем. А женщина в этом деле была бы только обузой. Но… Всё равно печально.

Плотно позавтракав, я положил в котомку две лепешки, кусок сыра, закинул за плечи пустой берестяной туес, взял в руку копьё с костяным наконечником и отправился в путь. Идти мне предстояло примерно два часа по хорошо знакомой дороге, поэтому я погрузился в раздумья и воспоминания о прошлой жизни.

В ноябре 1941 года меня отозвали из партизанского отряда сначала в Москву, а потом отправили в Горький, на автомобильный завод. Здесь мне было поставлено две задачи — наладить и расширить выпуск снегоходов, а также совместно с другими инженерами спроектировать самоходную артиллерийскую остановку. Не буду описывать, каких усилий это мне стоило — довольно часто я с тоской вспоминал о вольготной жизни в партизанском отряде. Но, не смотря ни на что, с этими задачами мы справились и наша техника внесла весомый вклад в Победу, которая состоялась восьмого января 1944 года.

Для меня этот праздник был в самом деле со слезами на глазах — большая часть партизанского отряда была уничтожена летом 1943 года — Кузнецов, Антипов и многие другие погибли, а вскоре гестаповцами была ликвидирована и подпольная ячейка в Бобруйске. Ольга Коротаева была повешена двадцать второго августа и в ту же ночь она явилась мне во сне. Моя любимая девушка стояла в белом платье посреди поля покрытого ярко зеленой травой и с тоской смотрела мне в глаза.

— Прощай мой милый, извини, что так получилось… Жаль, мы с тобой больше никогда не свидимся, даже там, — она повернулась к поднимающемуся за её спиной огромному диску солнца и сделала шаг, отдаляясь от меня.

— Почему никогда?!

— В тебе течет кровь демона, туда тебе нет пути, — донеслись до меня её слова и Ольга и растворилась в лучах света.

Проснувшись тогда, я отчетливо осознал, что она погибла, но лишь через год узнал об этом наверняка. Потом я часто вспоминал её слова и пришел к выводу, что, вполне вероятно, тот сон был пророческим и создатели «Ареса» действительно как-то смогли заполучить эту самую кровь демона, которую добавляли в свой препарат. Где и как они смогли раздобыть эту мистическую субстанцию, я даже не мог предположить, но это легко объясняло все невероятные последствия употребления «Ареса». Кроме того, всю последующую жизнь я мучился от неизвестности — а что ждет меня после смерти? Может быть мне уготованы вечные муки ада? Но изменить ничего уже было нельзя, поэтому я продолжал жить, стараясь сделать как можно больше для развития и процветания моей Родины.

После окончания войны в течении пяти лет я заочно закончил политехнический институт, а затем моя карьера резко пошла вверх — в 1959 году я был назначен директором автозавода, а в 1965 Ленид Брежнев, которому очень нравились выпускавшиеся на моем заводе автомобили, назначил меня министром автомобильной промышленности, после чего я в течении пяти лет работал как ломовая лошадь, выводя советский автопром на лидирующие позиции в мире. На этой почве у меня получилось достичь взаимопонимания с Косыгиным, которого я со временем смог убедить в необходимости коренных экономических реформ. Начали мы с того, что вернули артели, потом расшили их сферу деятельности за счет общепита и ателье, кроме того во всех крупных городах были открыты магазины импортных товаров, где советские граждане могли за рубли прибрести многое из того, что производилось капиталистическими странами. Цены там, правда, были в два с половиной раза выше, чем если считать по официальному курсу, зато вопрос дефицита был фактически решен. Заводы и фабрики постепенно переводились на хозрасчет с дальним прицелом на акционирование — моей целью было развернуть советскую экономику по китайскому пути. Вроде бы всё шло хорошо, но поздней осенью 1974 года в мою «Волгу» на полном ходу врезался грузовик. Я даже подумать ни о чем не успел — свет фар, рев двигателя и всё… Уверен, это коммунисты-консерваторы постарались — в своей работе по реформированию экономики я постоянно сталкивался с их противодействием. Один Суслов чего стоил!

После этого я себя осознал уже здесь — маленьким мальчиком в древнеславянском племени миролюбов. Моя душа не вселилась в чужое тело, нет — я родился здесь от матери с отцом, но первое время абсолютно ничего не помнил о своей прежней жизни. А после достижения шести лет мне стали сниться подробные сны о моём прошлом. После таких снов у меня болела голова, повышалась температура, и так продолжалось около двух лет — слишком большой объем знаний требовалось усвоить детскому мозгу. Состояние моё временами было настолько плохим, что родители были уверены, что я долго не проживу, однако вопреки их опасениям, я выжил и теперь отличаюсь превосходным здоровьем, как, впрочем и вся моя новая родня — слабаки здесь долго не живут. После достижения мною восьмилетнего возраста сны о прошлом не прекратились, но стали реже и менее болезненными.

Зовут меня здесь Скорогаст, если коротко, то Скор. Так меня назвали, потому что я родился очень быстро, не доставив никаких проблем ни матери, ни повитухе. Скорогаст из рода Крепов — в нашем роду все — и мужчины и женщины имели широкую кость и от природы развитую мускулатуру, потому и назывались Крепы. А племя наше называется Миролюбы — это потому, что мы абсолютные пацифисты. По заведенным в племени правилам любой, кто убил другого человека, независимо от обстоятельств, должен быть изгнан. Казалось бы, совершенно нежизнеспособная идеология для раннего средневековья, но тем не менее с такими взглядами они умудрялись выживать здесь в течении примерно двухсот лет. Насколько я понял из пространных рассказов стариков, предки этого племени жили где-то в районе Волыни, при этом тогда они ещё не были пацифистами, но в тех местах разразилась междусобная война, погибло много людей и один из волхвов, спасая остатки племени, вывел пару десятков семей сюда — на левобережье Днепра чуть ниже устья Березины. Здесь он смог договориться о проживании с хозяевами местных земель — голядью, после чего объявил всем, что ему во сне привиделась богиня Мокошь и запретила убивать людей. Как гласят местные преданья, все члены племени восприняли эту информацию с большим энтузиазмом. Места здесь были малолюдные, отношения с голядью поддерживались хорошие, поэтому долгое время запрет на убийство соблюдать было несложно. Однако последние полсотни лет на Днепре активизировались людоловы и жизнь нашего племени заметно осложнилась — пришлось уйти с берега в глубину километров на пять-семь, но и здесь нельзя было ощущать себя в полной безопасности. Оставалось надеяться только на голядинов, у которых пацифистских ограничений отродясь не было, а из луков они стреляли довольно неплохо.

Кстати, наше соседство для голядинов было довольно выгодным — они ведь не сеяли рожь, а выращивали только корнеплоды, в вопросах пропитания больше полагаясь на охоту и рыболовство. По этой причине, миролюбам по договору о землепользовании было запрещено бортничать и охотиться на зверей, за исключением зайцев вблизи от наших деревень и посевов. Также каждый год мы отдавали аборигенам десятую часть собранного урожая в качестве платы за право жить на их земле, и ещё примерно столько же голядины получали от нас в обмен на дичь, меха и мед. Однако Днепр, который местные славяне назвали Славутичем, в собственность голяди не входил, поэтому сейчас я и направлялся туда на промысел. Практически все члены рода Крепа занимались сельскохозяйственными работами — готовили делянки под выжигание, обрабатывали землю на огнищах, ухаживали за скотом и запасали для него сено на зиму, женщины готовили пищу, обрабатывали лен и коноплю — в общем, без дела не сидели. Мне была уготована такая же участь ломовой рабочей силы, но ещё в прошлом году я смог уговорить родителей разрешить мне самостоятельно заниматься рыбной ловлей и поиском бисера. Они долго меня не отговаривали — просто предупредили, что в воде живут страшные русалки, а по реке плавают на лодках людоловы. Однако когда я заявил, что не боюсь их, то препятствовать не стали — дескать, хочешь убиться — боги тебе в помощь, у нас и другие дети есть, более умные и красивые.

Вот с тех пор у меня и началась практически самостоятельная жизнь — утром ушел, вечером пришел, принес рыбу и бисер, поел, поспал, а на следующее утро опять ушел. Красота! Количества ежедневно добываемой мной рыбы хватало, чтобы на ужин каждому родичу доставался кусок граммов на двести-триста — вполне себе неплохая прибавка к рациону.

Выйдя из леса на пойменный луг, я отбросил воспоминания и занялся делом — нашел старицу, в которой оставил со вчерашнего дня верши, и подергал веревки, привязанные к колышкам — по тяжести и вибрации было очевидно, что улов сегодня приличный, впрочем как и всегда. Однако сейчас я вытаскивать свои плетеные снасти не стал — сделаю это вечером, перед уходом, чтобы рыба не испортилась. Пройдя к самой реке, я внимательно осмотрелся по сторонам — здесь была довольно хорошая видимость и приближающиеся лодки людоловов можно разглядеть за пару километров, благодаря чему у меня будет достаточно времени, чтобы спрятаться в лесу. Подобные ситуации уже бывали, и мне без особых трудностей всегда удавалось скрыться — как правило эти мерзавцы не углублялись в лес ради поиска одинокого подростка, справедливо опасаясь встречи с голядинами.

Убедившись, что на реке чисто, я скинул с себя рубаху и вошел в воду. Сейчас, в середине июля, вода в реке опустилась достаточно, чтобы можно было собирать раковины прямо у берега, поэтому, опустившись на четвереньки, я стал шарить руками по дну и выбрасывать добычу на берег. Поработав так с полчаса, я вышел из воды, помахал руками и поприседал, чтобы согреться, а затем принялся вскрывать раковины моллюсков. По набранной мною статистике, бисер можно было найти примерно в каждой двадцатой жемчужнице. Вот и сейчас, проверив пару сотен раковин, я сумел добыть девятнадцать жемчужин различных размеров и форм.