Читаем Успеть до Батыя 1: Безродный онлайн бесплатно

Свет ударил сквозь плотно сомкнутые веки, сознание включилось, и я выпал из темноты забытья. Очнувшись, прочувствовал тело. В голове гудело, словно с недосыпа. По многолетней, выработанной годами привычке стал «принимать себя по описи».

Руки вроде на месте. Пошевелил пальцами. Все сгибаются. Ноги — тоже присутствуют. Под бедром и коленями чувствуется нечто жёсткое. Доска? Во рту сухо. Провёл языком по зубам — целы. Ни одного сломанного, щербатого. Сделал вдох. Выдохнул. Дыхание ровное.

Так принимают склад после чужой смены. Сначала считаешь, что есть в наличии, потом спрашиваешь, куда делось остальное.

Чуть приоткрыл веки. Поднёс руку к лицу. Пальцы были тонкие, в цыпках, с обломанными ногтями и чёрной каймой под ними. Мозоли были чужие, натруженные. Поперёк ладони — от черенка, и у большого пальца — от верёвки. Свою ладонь я знал наизусть. На ней была одна-единственная мозоль. На среднем пальце — от ручки.

Её не было.

Я подержал руку перед глазами, пока не досчитал до десяти. Рука осталась та же.

Тогда я стал осматривать помещение. Потолок низкий, тёсаный, по краю чёрный от копоти. Слева тёплый бок печи — на ощупь остывший. Над печью полати. Напротив бревенчатая стена, паз проконопачен мхом. Два окошка под самым верхом, оба открыты, и в них шёл серый свет, ещё без солнца. Стол. Лавки вдоль двух стен. В дальнем углу полка с чем-то тёмным, завешенным холстинкой.

Незаметно, чтобы не выдать себя, чуть приподнял голову узнать — есть ли кто здесь помимо меня? Из-за перегородки в дальнем углу доносилось тяжёлое, сиплое дыхание. Сверху, на полатях, кто-то сопел носом. Судя по всему, молодой.

Печь остыла. Видать, как с вечера прогорело, так до света не подтапливают — лето. Лежал я на лавке у печи, на голой доске, укрытый чем-то колючим. Доска была вытерта до блеска посередине и шершавая по краям. На ней спали долго и всегда один и тот же человек.

Дальше по «описи» шли несовпадения. Ноги заканчивались раньше, чем должны были. До края лавки оставался ещё с пол-локтя свободного места. Плечи были узкие. Рёбра пересчитывались все, снизу доверху, и заняло это у меня меньше времени, чем хотелось бы. Я потрогал лицо. Подбородок гладкий. Скулы острые. Под волосами на затылке старый рубец, длинный и заросший. Такой, какой заживал сам по себе и без пригляда.

Последнее, что я помнил, — мокрый асфальт, чужие фары поперёк полосы и полсекунды на то, чтобы понять: не уйду. Про это я думать не стал. Потом.

Я приподнялся и сел на лавке. Перед глазами поплыло, в висках застучало. Изба качнулась и встала на место. Спустил ноги на пол. Он оказался ближе, чем я его ждал. Босая ступня легла в тёплую пыль, и пыль была настоящая: с песчинками, с трухой, с колючим сором у самой лавки.

Встал. Потолок ушёл вверх. Я стоял под ним свободно, а взрослому человеку в такой избе стоять свободно негде. Окружающий мир вырос на голову.

Вот тут меня и достало. Я рванул к выходу, нащупал дверь и толкнул перед собой. Переступил порог, вывалился в сени, а оттуда на крыльцо. И там меня вывернуло. Я держался за угол сруба и старался делать это тихо, потому что в сенях кто-то был. Так и получилось. Внутри у этого тела было почти пусто, и надолго его не хватило.

Вытер рот рукавом. Рубаха была холщовая, короткая, с чужого плеча, подпоясана верёвкой. Небо над двором стояло серое, с розоватыми отсветами по низу. Пахло навозом, дымом, мокрым деревом и остро — железом.

Я пошёл обратно в избу.

— Ивашка!

— Чего? — отозвался я.

Сказал раньше, чем сообразил, что говорю. И раньше, чем понял кому. Сознание отозвалось само, как отзывается на привычное. Голос вышел высокий, ломкий. Как у подростка.

Я дошёл до двери в сени и только там расслышал то, что услышал. Иван. Ивашка. Имя обрезали. Так зовут работника, собаку или мальчишку на побегушках.

Постоял, придерживаясь за косяк. Скоба на двери оказалась выше, чем я за ней потянулся, и рука ушла в пустоту.

— Ивашка, оглох?

У кадки стояла баба. Немолодая, в подоткнутой юбке, руки по локоть мокрые.

— Воды принеси, — приказала она, заглянув в кадку. — Да не с «верхнего» колодца, а с «нижнего». У «верхнего» бабы из утра набирают. Не пробьёшься…

Я продолжал стоять, «зависнув» и пытаясь осознать, что нужно сделать.

— Ох ты, Господи, — всплеснула она руками. — Да что ж ты стоишь? Неси, тебе говорят, печь ждать не станет.

Я пошёл. Вернее, ноги пошли сами. Они «знали», где в сенях стоят деревянные вёдра — слева, за кадкой, донцами кверху. И «знали», что коромысло висит на колышке над ними, и что колышек этот второй от угла. Руки взяли коромысло правильно — за середину. Голова «не знала» ничего.

Это оказалось хуже всего остального. Тело было чужое, и тело было в курсе дела. Я в нём сидел, как посторонний человек в кабине, где кто-то другой уже держит руль и знает дорогу. Я попробовал на языке своё имя. Иван Руднев. Сорок четыре года, снабжение, склады, дороги, сроки. Имя лежало на языке ровно и никуда не годилось. Вслух я его не сказал.

— Ульяна, кипятку-то оставь! — крикнули из избы.

Баба у кадки не обернулась.

— Оставлю, оставлю. Неси, Ивашка, неси, я тебе корку положу, а то с лица ты нынче совсем никакой. Вяхирь баял, тебя вчера у овина шатало, вот и неси, пока не свалился.

Ульяна. Первое имя за это утро, и «подобрал» я его с чужого языка. И к нему второе: вчера меня шатало у овина, и это заметил какой-то Вяхирь.

Я взял вёдра и вышел на двор, потому что вёдра были единственным, что я тут понимал. Встав посреди двора, оглядел жильё и хозяйственные постройки. Изба с прирубом. Напротив хлев с низкой дверью. За ним конюшня, над ней сеновал, пустой и выметенный под новое сено. Дальше овин. Слева от избы отдельная клеть. На её двери железный пробой и замок. За клетью баня у самого спуска. Задворки, поленница в рост человека, а от неё тропа сбегает вниз, к речному затону.

В избе и на дворе насчитывалось десять человек: хозяин, хозяйка, двое взрослых мужиков, парень с полатей, двое мальцов, Ульяна-стряпуха, молодуха и я. Затем обратил внимание на животных. Корова, тёлка, три овцы, боров, куры без счёта. В конюшне — мерин, серый в яблоках. Старый. По «въевшейся» в моё сознание привычке одновременно посчитал и наличие инструмента в хозяйстве. К стене хлева прислонены двое вил-рогулек и деревянная лопата. Под навесом четверо граблей. Из них одни без двух зубьев. Большой топор врублен в колоду, на которой кололи дрова. Второй, поменьше и получше, я видел в сенях. У крыльца на дерюге были разложены четыре косы-горбуши.

Воду я носил с «нижнего» колодца, снизу, от улицы. Свой колодец с воротом на дворе тоже стоял, только вода в нём к лету стала отдавать железом, и брали из него скотине и на стирку.

На всякую ходку у меня уходило столько времени, сколько нужно, чтобы поглядеть по сторонам и ничего этим не объяснять.

Деревня в то утро занималась одним делом на все семь дворов. Правили косы.

У нас двое мужиков вынесли точило на двор и поставили в тень, у стены хлева. Круг был серый, стёртый с одного боку. Под ним корытце с водой. Крутили по очереди, менялись молча, без слова: один сел — другой встал. Мужик подавал полотно к кругу коротко, на два счёта, отнимал, смотрел на свет, дул на кромку и подавал снова.

У стены на чурбаке сидел молодой парень. Плотный, в новой рубахе. По виду года на четыре старше меня нынешнего. Он водил бруском по горбуше. Взад-вперёд, взад-вперёд, потом коса ложилась на колени, парень поворачивал её и начинал с другой стороны. Я невольно стал считать его движения. Семь на одну сторону. Семь на другую. Ни разу не сбился и ни разу не посмотрел на то, что делает.

Косы были похожи на серпы-переростки с изогнутыми деревянными держаками-косовищами. Такими машут согнувшись, дугой, с подшагом. Одна лежала отдельно, с надтреснутым косовищем, и её крутили в руках дольше всех.

— Роса сойдёт, и выйдем, — сказал мужик у точила. — Трава уж просится.

— Просится, — согласился тот, что был помоложе. — Еремей велел всё вынести, и старые тоже. А пожня-то у нас общая, а брод один.

— Вот и я говорю.

Я перехватил коромысло и пошёл на пятую ходку. Прошёл мимо бани и наступил босой ногой на голую землю у самого угла, где солнце стояло с утра. Обычно нагретую землю чувствуешь только ступнёй, я по такой ходил босиком не одно лето. Сейчас же тепло пошло волной от самой подошвы вверх по ноге. Она прокатилась по телу и растворилась в нём. Сердце стукнуло раз сильнее обычного и снова пошло ровно.

Секундное мгновение. Может, чуть больше. Я встал. Вёдра качнулись, холодная вода плеснула на ногу. Переступил на том же месте. Постоял. Ничего.

Вспомнил, что меня утром вывернуло, я со вчера ничего не ел, и в голове у меня стояло такое, чему я названия пока не подобрал. Я отметил это зарубкой в памяти и пошёл дальше.

Порог горницы был высокий, вытертый ногами. Слева от середины лежала половица светлее прочих. Я невольно обратил внимание, что все старались не наступать на неё. Ходили посереди или забирали чуть вправо. Привычно, не думая. Это было несколько странно, но подобное мне ничего не сказало.

Вот тогда-то я и заметил мышь. Вернее, мыша, сидевшего под самой стеной возле щели у этой половицы. Тёмно-серый, с едва заметной серебристой полосой вдоль хребта. Сидел он столбиком и смотрел на меня. Не пугливо, а по-хозяйски, будто оценивал работника.

Я подошёл на два шага — мыш не двинулся с места. Со стуком поставил вёдра — он так и не шелохнулся. Обычные мыши так не сидят — они скрываются раньше, чем ты решил на них посмотреть.

— Сивец, — вдруг произнёс я, сам не понимая, откуда взялось это имя.

Сказал вслух, тихо, и услышал себя со стороны. Этой клички мне никто не говорил. Вероятно, «всплыло» из чужой памяти моего нынешнего тела, хотя за всё утро она не подсказала мне ни одного имени — ни хозяйского, ни своего. Всё, что я знал к тому часу, я «подобрал» с чужого языка. А это пришло на ум само — как своё.

Серый посидел ещё немного, повернулся и ушёл в щель. Я стоял с вёдрами и слушал, как у меня колотится под рёбрами. От земли у бани мне было не по себе. От мыша мне стало холодно.

— Эй, приёмыш! Воды в хлев натаскай. Да поживее.

В проходе между избой и клетью показался молодой парень, давеча точивший косу. Он встал ровно посреди узкого прохода, перекрывая его.

Я подождал, но парень не сдвинулся. Глаза он держал поверх моей головы, где-то во дворе, будто ждал оттуда кого-то. Я обошёл кругом, вдоль тына, потратив на это лишний десяток шагов и расплескав полведра воды, потому что задел угол хлева.

— Родька! — крикнули от крыльца. — Отец кличет!

Парень дёрнулся, услышав, как его зовут. Но ушёл не сразу. Постоял ещё, сколько ему было нужно, и только потом пошёл.

К полудню у меня в голове сложилась «карта» двора и порядок работ. Вода поутру — сначала в избу, потом в хлев. Затем дрова к печи до обеда. Ну а потом работа в хлеву и в овине до темноты. Вечером хозяин обходит двор и смотрит на дело.

Ели в избе, за большим столом, и то, как садились за него и как подавали еду, сказало мне о здешнем порядке больше, чем всё утро. Первым к столу подошёл сам хозяин — Еремей. Плотный, кряжистый, с окладистой бородой. Неспешный в движениях, он не торопился и не оглядывался. Пока он не сел во главе стола, никто не двинулся. Ульяна без слова подвинула ему миску. Каша в ней была густая, наваристая… Зачерпнутая со дна, где погуще.

За Еремеем потянулись остальные. Первым по правую руку от Еремея сел взрослый мужик. Я услышал, как его окликнули по имени — Вяхирь, а чужая память подсказала, что это двоюродный племянник Еремея и муж Ульяны-стряпухи. Рядом с Вяхирем к столу подсел мужик помоложе, а за ним Родька.

Подошла баба постарше, с ключами на поясе. Хозяйка, жена Еремея — старшая женщина в доме. Та, что держит дом и ведёт счёт припасу. Села по левую руку от Еремея. Мне досталось место с краю, с самого конца лавки — то место, с которого встают первыми и на котором сидят вполоборота. Ульяна с молодухой подавали еду и садились за стол после, вместе с двумя малыми.

Стряпуха поставила передо мной миску и положила ломоть хлеба.

— Ешь, Ивашка, — сказала она, отворачиваясь к печи.

Я заметил, что Еремеева жена за всё утро на меня не посмотрела ни разу. Это было странно, но я списал на то, что у хозяйки дел по горло. Теперь я переосмыслил это заново. Ульяна на меня смотрела и ругалась. Да и все остальные обращали на меня хоть какое-то внимание. Особенно Родька. Даже малые глядели в открытую, как смотрят дети. Хозяйка же ни разу не смотрела в мою сторону. Как будто я был пустым местом. Подобное отношение настораживало, ибо если один человек избегает другого, то наверняка настроен против него.

Каша была ячная, с чем-то зелёным, и её было мало. Хлеба дали ломоть, и он был тяжёлый, кислый, с остью, которая цеплялась за нёбо. Я съел всё и понял, что не наелся. И следом осознал ещё одно — более важное. Меня кормили.

По долетавшим до меня обрывкам разговоров и шепотков выходило, что почти три года в этой семье кормили парня, с которого спрос был как с пустого места. Работник из него выходил никакой. Голова у него, судя по всему, не работала вовсе. Но всё же его кормили, ставили миску, давали угол в избе и не выгоняли. Даром такого не держат. Или за него платили, или кто-то тут был должен, или всё сразу.

Еремей вытер ложку о край хлеба, положил её и повёл глазами вдоль стола.

— После обеда — к точилу. Все.

Сказал веско, как о заранее обдуманном и решённом. И все стали подниматься следом за ним.

К точилу я подсел третьим по очереди и крутил, пока не заныли плечи. Крутить я умел. Здесь ничего не надо знать особенного, надо только держать ровно. И ещё. С этого места хорошо было видно единственную улицу, проходившую посреди деревни. Вдоль неё по обе стороны стояли огороженные тыном дворы, на которых сегодня занимались тем же самым, что и у нас. С дальнего края деревни доносились мерные удары молота по металлу. Оттуда тянуло запахом дыма — там стояла кузня.

Мимо ворот от мостков шла девушка с бельём на плече, мокрым, скрученным жгутом.

— Ивашка!

Я поднял голову.

Она смотрела прямо на меня и улыбалась во весь рот. Лет пятнадцати, загорелая до черноты на руках, коса выгорела на конце в рыжину.

И у меня в груди тряхнуло. Тряхнуло телом, широко и тепло, снизу под горло. Так, как радуются, когда ждали и дождались.

Я стоял, держал ручку точила и слушал в себе чужую радость. Она пришла неосознанно, и остановить в себе её я не мог.

— Ты чего такой смурной? — спросила девушка. Не остановилась, только сбавила шаг. — Заболел, что ли? Нет, ты скажи, Ивашка. И вчера ты тоже смурной ходил.

— Голова, — сказал я.

— Опять голова… — нахмурилась девица, придерживая бельё. — А хозяйка-то ваша, Агафья, что говорит? Ничего что ль? Ну да, она скажет.

Она засмеялась посреди своей же фразы и пошла дальше, а через три шага обернулась.

— Ты у «нижнего» колодца вечером будешь? Ну, тогда увидимся.

— Дарёнка! — крикнула Ульяна с крыльца. — Отцу скажи, чтоб про грабли не забыл!

— Скажу-у! — откликнулась девушка.

И ушла.

Значит, Еремееву жену и хозяйку звали Агафья. Это имя я тоже подобрал с чужого языка. Про себя отметил, что никаких чувств при этом во мне не отозвалось.