Читаем Стрела Кушиэля. Битва за трон онлайн бесплатно

Так начались дни моего рабства у Гюнтера Арнлаугсона, лорда одного из самых западных скальдийских хуторов. Эти земли принадлежали племени марсов, находящегося, как я позже узнала, под дланью великого полководца Вальдемара Селига, Вальдемара Благословенного.

В первое мое  утро на хуторе меня разбудила Хедвиг и – о, радость! – провела меня в комнату для омовений. Там имелась лишь лохань, старая, зато размерами под стать великану-скальду, то есть я могла вполне вольготно в ней разместиться и искупаться в свое удовольствие. Удивленная тем, что я этого не умею, Хедвиг показала мне, как наносить воды и разжечь огонь в очаге, чтобы ее нагреть.

 «Пусть я и прожила всю прежнюю жизнь в услужении, – горько думала я, с трудом таща от полыньи тяжеленное ведро, – но, во всяком случае, мое положение было довольно высоким». Однако признаюсь, что никогда прежде я не получала такое удовольствие от омовения, как в тот день на хуторе Гюнтера, когда была вынуждена сама приготовить себе ванну. Даже недостаток уединения – Хедвиг сидела близ лохани на табурете и наблюдала за моим купаньем, а другие женщины то и дело заглядывали в комнату, оживленно переговариваясь между собой, – не умалял моего блаженства.

– Что это у тебя такое? – спросила Хедвиг, указывая на мой туар – увы, все еще незаконченный.

По крайней мере я хотя бы заплатила мастеру Тильхарду авансом. Если когда-нибудь мне доведется вернуться в Город Элуа, не сомневаюсь, туарье выполнит свою часть сделки. Я как смогла растолковала по-скальдийски, что такое «туар», подчеркнув, что это не просто татуировка, а символ служителей Наамах. Служение Наамах потребовало новых объяснений, которые озадаченные хуторянки внимательно выслушали.

– А вот это что? – поинтересовалась затем Хедвиг, показывая пальцем на заживающие порезы, нанесенные мне игрушкой Мелисанды Шахризай. – Тоже часть ваших… ритуалов?

– Нет, – коротко ответила я и опрокинула на себя ковш теплой воды. – Это не часть ритуалов Наамах.

Наверное, что-то в моем тоне пробудило в Хедвиг жалость, и она выгнала женщин из купальни. Сама же осталась, чтобы помочь мне выбраться из лохани и надеть платье из грубой шерсти, такое длинное, что подол волочился по полу.

– Ничего страшного, длинное – не короткое, подошьем, – прагматично сказала она и протянула мне видавший виды гребень, чтобы расчесать мокрые спутанные волосы.

Вымытая и причесанная, я наконец почувствовала себя полностью в своей шкуре впервые с тех пор, как посланец Русса вошел в салон туарье, и попыталась трезво оценить свое положение.

Большой зал чертога гудел как растревоженный улей. Именно там находилось сердце поселения скальдов. Раскинувшиеся окрест поля принадлежали теннам – воинам – Гюнтера, а земледелием занимались их вилланы – другими словами, крепостные крестьяне. За право возделывать землю они обслуживали своих теннов и выплачивали вождю отдельный оброк мясом и зерном. Когда Гюнтер с воинами не уезжали на охоту или в набег, они праздно убивали время в большом зале, соревнуясь в силе и в пении.

Гюнтер был неплохим вождем для своего селения. У скальдов довольно сложная правовая система, и дважды в неделю он выслушивал жалобы соплеменников, стараясь судить справедливо и непредвзято. Показательно, что когда он принял решение, по которому один из теннов должен был возместить своему же виллану стоимость сведенного со двора молодого бычка, воин беспрекословно подчинился.

Но все эти реалии я постигала со временем; тогда же, в первый свой день на хуторе, я лишь держала глаза открытыми, а рот на замке, пытаясь хоть в общих чертах свести концы с концами. Самого Гюнтера дневной порой я так и не увидела. Его тенны кишели в зале, с шутками и прибаутками полируя оружие и втирая густой медвежий жир в кожаную обувь. Они рассматривали и живо обсуждали меня, подталкивая друг друга локтями, но никто из них даже не попытался ко мне пристать, поэтому я перестала обращать на них внимание, про себя возблагодарив Элуа за то, что, похоже, став собственностью Гюнтера, оказалась неприкосновенной для его людей.

Пока мужчины перебрасывались солеными шутками и прохлаждались, женщины без устали трудились. Содержать огромный зал чертога в порядке было очень хлопотно: требовалось следить за несколькими очагами, готовить и подавать пищу, убирать за пьяными вояками, чинить одежду, прясть и шить. Немногочисленные домашние слуги помогали с самой тяжелой работой, но большая часть дел приходилась на плечи скальдийских женщин. Хедвиг раздавала им указания с дотошностью, доказывавшей, что и сама она не привыкла сидеть сложа руки. Когда я спросила ее, в чем будут заключаться мои обязанности, она отмахнулась со словами, что это решать Гюнтеру. Тогда я спросила, а нельзя ли мне выйти на улицу, поскольку беспокоилась о Жослене и хотела его повидать. Хедвиг закусила губу и отрицательно покачала головой. Думаю, будь я под ее началом, она разрешила бы мне выйти, но сейчас не осмеливалась встать поперек Гюнтеру – между ним и его рабыней.

Вот мне и пришлось торчать в зале под пристальными взглядами теннов.

Харальд Безбородый, который вчера отдал мне свою накидку, показался мне самым смелым из молодых воинов и к тому же одаренным поэтом. Если бы в те дни мое сердце не так сильно окаменело, я бы, может, залилась краской, услышав его куплеты, в которых пространно  и подробно воспевались мои прелести.

Посреди одного из таких панегириков в зал ворвался Гюнтер с двумя сопровождающими и с порога потребовал медовухи. Не знаю, где он провел весь день, но лицо его раскраснелось от холода, а на накидку и штаны налип снег. Когда мой новый хозяин расстегнул фибулу и сбросил накидку, я увидела у него на шее бриллиант Мелисанды и громко ахнула.

Сверкающая бриллиантовая слеза смотрелась разительно неуместно в ямке у основания могучей шеи скальда. Прежде я даже и не задумывалась, куда мог подеваться мой камень: очевидно, он проделал путь на чужбину в нашем багаже, неприкосновенный для людей д’Эгльмора, как и кассилианское оружие Жослена. «Неудивительно, – рассудила я. – Я бы скорее рискнула обокрасть префекта Кассилианского Братства, нежели Мелисанду Шахризай». Хуторяне в комнате тоже заметили бриллиант и восторженно завопили, а Гюнтер довольно рассмеялся и поводил толстым указательным пальцем под черным бархатным шнурком, заставляя подвеску искриться.

Проклятый камень не дал мне порадоваться его исчезновению, обнаружившись до того, как я о нем вспомнила, только украшал он теперь не мою шею, а моего хозяина-скальда. Я словно наяву ощутила прикосновение Мелисанды, почувствовала ее присутствие в своей жизни и впала в отчаяние.

– Ангелийка! – завопил Гюнтер, увидев меня у очага. Я встала и присела в заученном реверансе, с опущенной головой ожидая, пока господин приблизится. – Я жутко оголодал! – Сильные руки подхватили меня за талию и оторвали от земли, жесткие губы впились в мои крепким поцелуем. Потом Гюнтер отвернулся от меня и, удерживая на весу, расхохотался. – Гляньте-ка на нее! – крикнул он мужчинам. – Эта ангелийская крошка не тяжелее моей левой ноги. Как думаете, она хоть догадывается, что такое настоящий мужик?

– От тебя ей этого не узнать, – резко осадила его Хедвиг, показавшись из кухни с половником, который держала на манер меча. – Опусти девочку, Гюнтер Арнлаугсон!

– Ага, сейчас и сразу на спину! – объявил он, ставя меня на ноги, и снова смачно поцеловал в губы. Никогда прежде не встречала такого волосатого мужчину, его поцелуи из-за бороды и усов ощущались как-то неправильно. – Вот так! Чего хмуришься, ангелийка?

Прежде я не питала ненависти к своим любовникам, поскольку добровольно соглашалась на каждое свидание из почтения к Наамах. Но мигом возненавидела этого мужлана, из-за предательства получившего меня в собственность, когда он вознамерился употребить меня без спросу, руководствуясь лишь приступом похоти.

– Я служу своему хозяину, – стоически ответила я.

Гюнтер Арнлаугсон пребывал в хорошем настроении и не уловил в моих словах сарказма.

– И пока что у тебя отлично получается мне служить, разрази меня гром! – добродушно похвалил он, затем снова подхватил меня на руки и перебросил через плечо, словно мешок. – Если не вернусь через пару часов, принесите эля и мяса, – повелел он теннам, широким шагом выходя из зала.

Беспомощная как ребенок, я висела у него на плече, слушая вульгарные выкрики и напутствия, несшиеся нам вслед. Телом я чувствовала, как под шерстяной туникой упруго перекатывались могучие мускулы; Элуа и его Спутники мне свидетели, воины-скальды – настоящие великаны. Переступив порог своих скромных покоев, Гюнтер захлопнул дверь, поставил меня на ноги и отвернулся, чтобы разжечь в очаге огонь. В небольшой комнате со стенами, обитыми досками, не было ничего, кроме грубо сколоченной кровати, заваленной шкурами, и груды доспехов в углу: из-под щита выглядывали кожа и железо.

– Вот так, – удовлетворенно пророкотал Гюнтер, потирая руки. – Сейчас здесь станет достаточно тепло для твоей жиденькой крови, ангелийка. – Он разглядывал меня, и в его глазах вновь мерцал лишающий духа проницательный огонек. – Я ведь знаю, кто ты такая. Знаю, что ты сызмальства обучена служить вашей богине-шлюхе. Люди Кильберхаара внаглую потребовали за тебя выкуп, хотя я мог бы забрать себе любую деревенскую девку с вашей стороны безо всякой платы, если не считать затрат на сам набег. Мы уже не одну вашу деревню взяли на мечи – слышала, небось, как мы у вас погуляли.

– Да, – кивнула я, вспомнив об Алкуине, чье родное село сожгли скальды. Представила, как крики гибнущих родичей отдавались эхом в его ушах, когда Делоне во весь опор мчался прочь, увозя мальчика с побоища. – Чего вы от меня хотите, милорд?

– Чего я от тебя хочу? – Гюнтер Арнлаугсон ухмыльнулся и широко развел руками, обводя освещенную пламенем спальню. Бриллиант Мелисанды искрился в отблесках огня. – Всего, ангелийка! Всего!

Забавно, что отчаяние способно так быстро въесться в плоть и кровь и даже войти в привычку. Я давала скальду то, на что он напрашивался – не все, что могла предложить, а лишь утоление его незатейливых желаний. Глупо было бы сразу демонстрировать ему все мои умения, да он бы их и не оценил, почти ничего не смысля в делах Наамах. Но можете не сомневаться, мои ласки стоили дороже любой платы, которую ему приходилось выкладывать.

Прежде мне мнилось, будто я уже до донышка познала искусство служения Наамах, но тот вечер показал, что мне была знакома лишь малая его часть. В странствиях Наамах возлегала в публичных домах с незнакомцами из любви к Благословенному, и только к нему; я же в городе Элуа занималась этим ради обогащения и собственного удовольствия. Но тем вечером мне наконец открылась суть ее жертвы. Мне было наплевать, выживу я или умру, но дело касалось не только меня одной. Пусть Жослен считал меня предательницей, но ради него, ради Алкуина, ради Делоне и ради его клятвы Исандре де ла Курсель я должна была выжить. Любой ценой.

У меня больше не оставалось других причин цепляться за жизнь, только месть.

Моему господину-скальду, чтобы войти в раж, хватило простых поглаживаний; я едва начала ублажать его ртом, как вдруг он шумно ухнул и швырнул меня на застеленное шкурами ложе, а потом с рвением застоявшегося китобоя пронзил меня своим гарпуном. Бриллиант Мелисанды качался на шнурке, с каждым ударом Гюнтера задевая мое лицо и обжигая, словно клеймом. Всегда существовала некая черта,  заступив которую, я больше не могла управлять ни желаниями партнера, ни своими собственными. Через плечо Гюнтера я видела, как комнату заволакивает знакомым алым маревом, и изо всех сил стискивала зубы, а из глаз катились бессильные слезы из-за неизбежного предательства тела. Увы, Делоне солгал, говоря о моей истинной ценности. Память берегла его лестные слова: «Я же могу создать из нее столь редкий инструмент, что принцы и королевы сочтут за честь играть на ней прелестную музыку». О да, я выказала себя редким инструментом, самозабвенно запев под грубым натиском варвара. Пришпиленная к кровати тяжелым волосатым телом хозяина, я сладостно затрепетала, достигнув вершины наслаждения. Ах, как отчаянно я презирала себя за этот трепет, а в особенности ту часть тела, которая упивалась небывалым унижением.

В большом зале мне пришлось еще выдержать похвальбу и хвастовство Гюнтера и завистливый интерес его теннов. Не такое уж большое унижение, если сравнивать с пережитым в спальне, но все равно унижение. Хедвиг это как-то почувствовала, остановилась рядом со мной и по-доброму погладила по руке.

– У него хвастливый язык, – тихо произнесла она, – но добрая натура. Не принимай близко к сердцу, детка.

Я молча подняла на нее глаза. Позже в моей душе даже поселилось сочувствие к Гюнтеру Арнлаугсону, но в ту ночь его не было и близко. Что бы Хедвиг ни увидела в моем взгляде, это заставило ее поспешно отойти.

Не могу пересказать куплетов, которые горланил тогда Гюнтер; да, моя память специально развита, но случаются события, которым только забывчивость не дает сгрызть тебя изнутри. Достаточно того, что я помню, как там, в большом зале чертога, сложилась моя репутация. Это я помню даже слишком хорошо. Скальды причислили меня к духам ночи, которые проникают в сны мужчин и искуснейшей порочностью заставляют их растратить семя; но Гюнтер будто бы взял надо мной верх благодаря непревзойденной доблести и заставил меня выкрикивать его имя, чем и подчинил своей воле.

Так они считали, и я не стала их разубеждать. Еще помню, что именно тогда впервые услышала перешептывания теннов, которые, думая, что я не слышу, обсуждали намерение Гюнтера подарить меня Вальдемару Селигу на Слете, общем собрании племен, чтобы завоевать расположение их верховного вождя.