Читаем Севастополь 1941 онлайн бесплатно

— Как они нас нашли? — Пащенко прижимает чашку наушника к уху, а свободной рукой ведёт карандашом сходящиеся отметки. — Три корабля, товарищ командир. Идут прямо на нас.

До гибели «Бдительного» остаётся одиннадцать минут.

Я смотрю на карту, где карандаш свёл три чужие отметки в одну стаю. Они встали между нами и берегом — двадцать три мили, и с каждой минутой меньше. Идут не в ряд, а ступенькой, чтобы стрелять всем бортом сразу. Если резко довернуть, крайний из них потеряет нас за спинами своих же.

— Боевая тревога. Полный ход. Право на борт.

— Они откроют огонь раньше нас. — Пащенко снимает и тут же возвращает наушник, не отрывая глаз от отметок. — У них пушки бьют дальше. Мы достанем, только когда подойдём ещё на двадцать кабельтовых.

— Всем постам приготовиться к попаданию правого борта. Аварийным партиям — по местам.

Первый залп встаёт водяными столбами за кормой, второй ложится ближе, третий накрывает. Палуба бьёт в подошвы, по стеклу рубки ползёт трещина, свет мигает.

Воздух в рубке густеет от горелой проводки и стеклянной пыли. Крошка скрипит под каблуком, когда я переношу вес к правому краю стола: там отметки цели ещё целы, а левый угол уже залит водой из лопнувшей трубы. Корпус выходит из провала не до конца, и палуба остаётся под ногами с уклоном на корму.

— Дыра в борту, ниже воды! — голос снизу, из машинного, бьётся в переговорной трубе о треск помех. — Машину заливает!

Я знаю это место в корпусе и знаю, что за ним. Корабль приговорён. Оставшееся время ещё моё.

— Товарищ командир, до берега одиннадцать миль. — Пащенко не поднимает головы от карты, и в самой ровности голоса слышно, чего он просит. — Если отвернуть и дать всё, что осталось…

— Утонем на полпути, и шлюпки останутся посреди моря на голой воде. — Я не даю ему договорить, потому что считает он верно, а понимает неверно. — Здесь нас хотя бы прикроет свой же дым. Там не прикроет ничего.

Он проглатывает возражение вместе с воздухом и снова берётся за карандаш.

— Дыру заделать. Воду откачивать всем, что есть. Сколько идём?

— Ход падает. — Пащенко наваливается на переговорную трубу и не отлипает от неё. — Одна машина ещё тянет.

— Тянуть до последнего оборота. Артиллеристы — бейте по головному.

Наш залп ложится ему в скулу. Головной корабль катится влево, и крайний в их стае теряет нас из виду. Но второй снаряд уже рвёт нам корму, третий сносит антенну вместе с половиной связи. Корабль валится на бок быстрее, чем насосы успевают отбирать воду.

— Аварийная партия три не отвечает!

— Старпом — вниз. Живых наверх. После проверки возвращайся и докладывай лично.

Эту команду командир отдаёт один раз.

— Шлюпки и плоты к спуску. Раненых первыми. Экипажу покинуть корабль.

«Бдительный» оседает кормой. Я держу корабль так, чтобы горящая рубка стояла между чужими прицелами и уходящими шлюпками.

При каждом качке из коридора за рубкой выкатывается тёмная вода и уносит к трапу обрывки бумаги. По левому борту люди передают раненых через леер, стараясь попасть в подъём шлюпки, а не бросить тяжесть на руки тем, кто внизу.

— Правый борт отошёл. — Голос Северина прорезает треск в переговорном и на полуслове пропадает под ударом металла о металл. — На левом заканчиваем посадку. Дай минуту.

— У тебя сорок секунд. — Я прижимаю плечом штурвал, когда корма тянет его влево. — Документы бросить. Людей считать у борта и после отхода.

— За сорок живых подниму. Бумаги пусть тонут. Раненые уже на воде.

Замыкающий корабль противника отваливает от строя и поворачивает добивать нас. Я разворачиваю «Бдительный» левой машиной и рулём, отрабатывающим до половины. Каждый градус увеличивает крен, зато огонь надстройки закрывает шлюпки от врага.

— Артиллеристы, что у вас осталось?

— Носовая пушка разбита. У кормовой некому стоять. — Голос в переговорном ловит паузу между ударами воды за стеной. — Ракетная установка на правом борту цела, но наводить её нечем: света нет.

— Наведём кораблём. Дайте на неё ток с аварийного.

— Придётся снять его с насосов. Мы быстрее утонем.

— Шлюпки ещё держатся. Переключай.

— Есть переключать. — В переговорном слышно, как он отходит от трубы и возвращается. — Товарищ командир, вы понимаете, что этим вы себе последний трап отрезаете?

— Понимаю лучше тебя. Переключай.

Гул насосов обрывается. Внутри корабля сразу становится слышно воду: она бьёт за стеной глухо, тяжело, выше с каждым ударом. Я разворачиваю корабль одной машиной, понемногу, и держу чужой борт в треснувшем стекле. Приборы гаснут; остаётся палец, отстукивающий по тумбе компаса, — так я всю жизнь считал, насколько цель уходит вбок за секунду. Только теперь я отбиваю не поправку для выстрела, а время, которое нужно шлюпкам.

Левая машина толкает корпус порциями: винт цепляется за воду, корма проседает, нос нехотя ползёт вправо. Между двумя толчками цель успевает сместиться на толщину оконной стойки, и я поправляю расчёт именно на эту толщину.

— Ещё два градуса. Ещё один. Стоп.

— Плоскость пуска валится, товарищ командир! — Загорный у пусковой обеими руками держит установку против крена.

— Вижу. На счёт три. Раз… два… три!

Ракета уходит низко над водой. Реактивная струя бьёт в надстройку, остатки стекла сыплются под сапоги. На девятом счёте вспышка вспарывает борт противника; он ложится в крен и отворачивает от наших шлюпок.

— Попали. — В переговорном кто-то давится выдохом, и канал захлёбывается треском.

— Всем наверх. Немедленно. Северин, все с воды?

— Все в шлюпках. — За его голосом в переговорном слышен стук вёсел: он уже на воде и держит шлюпку ради меня. — Ждёт только вас.

— Она уходит. Ты старший на воде. Считай головы дважды, второй раз вслух.

— Товарищ командир… — Голос Северина в переговорном обрывается на полуслове.

— Выполняй.

— Есть считать дважды.

Вода поднимается к мостику и ледяным ударом сводит икры. Я держусь за поручень, пока металл под ладонью не кренится вбок, и вижу между валами огня, как дым закрывает от врага уходящие к берегу шлюпки. На кормовой кто-то машет; Северин заставляет людей пригнуться и пересчитывает головы. Значит, сорок секунд я у него не отнял.

Темнота входит вместе с водой. Поручень выскальзывает, палуба валится набок, и «Бдительный» проваливается из-под меня. Море смыкается над головой. Сердце успевает остановиться — и тут же ударяет, уже в другой груди.

Я вцепляюсь в мокрый планширь и рывком удерживаю себя у борта. Над водой висит осветительная ракета; её свет выхватывает мою кисть на железе — короче в кости, грубее в костяшках, с чужим рукавом робы на запястье. Мокрый ветер бьёт в лицо, грудь судорожно втягивает воздух.

Колени оказываются ближе к палубе, чем ждёт память, и первый шаг выходит шире нужного. Пальцы ног внутри чужих сапогов сами поджимают стельку, ловя качку. Во рту вкус махорки, хотя я её не курил, под ключицей тянет старая ушибленная мышца. Тело приносит с собой возраст, привычки и боль разом, но ни одна из них не требует сейчас имени.

Первым приходит профессиональное узнавание: рогатый шар в пятнадцати метрах — мина, наведённая волной прямо на мидель. Тело отвечает без всякого вопроса: я налегаю грудью на планширь, чтобы взять её на глаз.

Из темноты вокруг шара проступает всё остальное: низкий, тесный корпус рабочего корабля, люди у правого борта, спускающиеся в шлюпки живой цепочкой. Пахнет мокрой пенькой, соляркой и чужой одеждой. По обе стороны курса выставлены вешки: фарватер держит корабль жёстче приказа. Левый борт поднимается на волне, шар исчезает за планширем и выныривает уже ближе. Пять рогов торчат из мокрого металла; на нижнем висит нитка водорослей.

— Слева мина! — Чужое горло выталкивает крик хриплым, молодым, и я сам не узнаю этот голос. — У миделя, пятнадцать метров, под ракетой левее вешки!

— Вижу, — скуластый парень рядом перегибается через планширь и отпрядывает так резко, что плечом толкает меня. — Рогатая, сорванная. К нам идёт.

— Держать спуск! — Сверху, с мостика, незнакомый мне голос падает вниз без всякого сомнения в себе. — По одному, интервал тот же!

Интервал ломается на втором человеке: боец на ступени выворачивает шею к левому борту, а тот, что над ним, наступает ему на пальцы и тоже смотрит не туда. Снизу, из шлюпки, кричат сразу двое, и в крике уже нет счёта принятых.

— Не туда смотри, под ноги! — Матрос у трапа отдирает чужие пальцы от каната. — Пошёл!

Сбросить обороты можно одним приказом. Но поворот бросит корпус на мину или на шлюпку, а остановка затянет шлюпку под корму с человеком на нижней ступени: манёвр меняет лишь то, кого раздавит первым.

Под ногами, ниже ватерлинии, лежит кубрик, набитый пополнением до подволока. Я не думаю об этом словами — я просто вижу, как их подбрасывает настилом, и от этой ясности чужие колени сами разворачивают меня к лебёдке.

— Может, оттолкнуть? — Скуластый уже вытягивает из-под края брезента конец древка. — Я достану, ты только навались со мной.

— В рога попадёшь. — Я перехватываю древко над его кулаком и вдавливаю обратно под брезент. — И крючьём по корпусу нельзя. Минреп оборван, рубить нечего: рабочим линём берём и ходом отводим. Где лебёдка?

— За переборкой, под чехлом. — Скуластый тычет подбородком в сторону просмолённого брезента, а плечом заслоняет от меня воду. — Сбрасывающая, рукоять закусывает на полуобороте. Ты чего задумал, Гуляев?

Гуляев. Имя доходит не сразу — холод из мокрой робы отвлекает сильнее. Значит, так зовут тело, которое уже расставляет ноги на качке без моей команды и знает расстояние до переборки. Я принимаю это как очередной доклад: услышал, запомнил, использовал. Скуластый вскидывает на меня глаза — такой нажим до сих пор шёл к нему сверху, с мостика, — но древко отпускает.

Отпускает не он один. Тяжёлая рука ложится мне на плечо сзади и разворачивает вполоборота, прежде чем я успеваю сделать шаг к чехлу.

— Стоять. — Боцман смотрит не на меня, а на воду за моей спиной, и по тому, как у него ходит челюсть, я вижу: шар он уже посчитал. — К лебёдке допущен минёр, а не ты. Гринько я, если забыл. На место, к трапу.

Он прав по всякому уставу, какой я знаю. Спорить с ним — терять секунды, которых у нас считанные. Соглашаться — потерять корабль.

— Товарищ боцман, минёра тут нет, а шар в десяти метрах. — Я держу голос ровным и негромким, как держал бы его с мостика, и одновременно тяну руку к брезенту, чтобы за словами шло дело. — Отойдите на шаг влево и посмотрите под ракету. Он не в скулу правит, он в мидель. Под миделем кубрик.

Гринько делает этот шаг. Я слышу, как у него меняется дыхание.

— Крючьём нельзя, — говорит он уже себе, не мне.

— Нельзя. Петлёй на рабочий линь, и корабль сам его вынесет. Мне нужен человек на барабане и человек под древком. Больше ничего.

Секунду он держит меня взглядом. За эту секунду шар проходит ещё столько, что решение перестаёт быть его.

— Дейнека на барабан. Ковтун под древко. — Боцман снимает руку с моего плеча и тут же тычет пальцем мне в грудь. — Отведёшь — сам доложишь командиру, кто тебя учил. Не отведёшь — докладывать будет некому.

Я рву брезент от нижней кромки вверх. Сезневка впивается в основание большого пальца, полотнище срывается с креплений ледяной коркой и хлещет по лицу. В тесном гнезде рука Гуляева без поиска ложится на бухту рабочего линя, а рядом на шест с отпорным крюком; крюк зацепился за скобу, и я выворачиваю древко, пока оно не идёт со скрежетом.

Шар за это время проходит две леерные стойки. Восемь метров.

— Держишь барабан. — Я ставлю его ладонь на рукоять и прижимаю сверху своей, чтобы он почувствовал место. — До моей команды ни пальца. На слове «отдай» снимаешь защёлку, рукоять пойдёт назад — локоть в сторону, не на себя.

— А если не попадёшь? Там рога в полруки каждый.

— Тогда ты меня и не увидишь больше. Локоть в сторону, я сказал.

Он подбивает барабан и перед рывком прикусывает нижнюю губу. Жест вытягивает из чужой памяти полное имя — Тимофей Дейнека, — а из моей собственной, детской, дедовскую фразу, оборванную с обоих концов. Она тонет под гулом машины, а Дейнека встаёт рядом живым человеком, которого нельзя отдать мине.

Я подхватываю шест и бегу вдоль фальшборта, а свободный конец рабочего линя скользит следом из раскрытого гнезда. Между шаром и обшивкой остаётся одна чёрная полоса воды. Ковтун отрывается от штормтрапа, подбегает пригнувшись и без слов подставляет руки под древко.

— Ковтун, под локоть, ближе к середине. На себя не тяни, мне нужен размах. Зацепится петля — бросай и отскакивай к переборке.

Он разворачивает плечо, как живая сошка. Я собираю из поданного конца рабочие восемь метров и укладываю на левой руке два раздельных шлага, чтобы при броске сходили по очереди. Минреп видно, только когда волна вытягивает его у поверхности: косая тёмная черта показывается на секунду и тонет. Шар поднимается на гребень, показывает три рога и тяжёлое брюхо под ними. Меньше длины шеста. Второго броска не будет: его некуда положить.

За спиной у меня корабль продолжает жить своей ночью, и это слышно спиной. У правого борта не остановили спуск: подошвы бьют по ступеням вразнобой, кто-то внизу принимает людей и считает вслух, сбиваясь и начиная с единицы. Машина держит те же обороты — мостик не сбросил ни узла, и правильно сделал. С кормы тянет горелым маслом. Дальше, за молом, город отдаёт короткие вспышки, и между ними на воде успевает проступить полоса вешек, по которой нам нельзя выйти ни на сажень.

— Минреп! — Ковтун вскидывает свободную руку.

Петля уходит с плеча. Верхний шлаг сходит чисто, нижний цепляется за содранную сезневкой кожу и виснет над водой; я разжимаю пальцы прежде, чем он затянет их. В падении витки расправляются и накрывают минреп — но свободный конец ложится поверх шеста.

— Крюк вниз!

Ковтун валит древко к планширю. Я подхватываю концом крюка дальнюю ветвь петли и проталкиваю её под минреп. Вода давит на плоский бок крюка и выворачивает шест наружу; Ковтун подаёт его вверх с волной, я налегаю сверху и держу зев под тёмной чертой троса.

— Дейнека, выбирай по пальцу!

Лебёдка щёлкает по одному зубу. Обе ветви сходятся и прижимают мокрый минреп к зеву. Через дерево проходит другая дрожь — уже не удары волны, а волочение тяжёлого троса по металлу.

— Есть хват! — Ковтун чувствует это раньше, чем видит: шест перестаёт биться. — Куда его?

— Бросай!

Он отскакивает. Крюк скрежещет по планширю, вырывается из петли и повисает на страховочном конце. Корабль тянет всю систему на себя: рабочий линь выпрямляется от лебёдки через мои руки к кнехту, и я оказываюсь внутри его дуги — тумба впереди, барабан за спиной, натяг у левого бедра.

Рывок выпрямляет локти до отказа. Линь прожигает ладони, плечо бьётся о кнехт. Пол-оборота вокруг тумбы ложится, второй шлаг подпрыгивает на высоте голени. Прижать сапогом — и следующий рывок затянет ступню к железу; я поддеваю линь тыльной стороной кисти.

— Ковтун, прижми ниже моего локтя! К свободному концу не лезь!

Он наваливается на линь у тумбы, а я продавливаю второй шлаг под первым. Кнехт принимает нагрузку, и линь перестаёт резать — отдаёт низкий ровный гул, каким звучит натянутый трос, которого не трогают.