Читаем Селфи онлайн бесплатно

Я закрываю глаза, и музыка накрывает меня с головой. Меня просто вынесло из этого мира, но тут я чувствую, как меня толкают в бок.

— Не заснула? — слышу я над ухом голос Жюли. Я с блаженной улыбкой мотаю головой.

— Ну так раскрой глаза, если еще полюбоваться хочешь, — кричит она. — Они сейчас последнюю тему играют.

Это точно. Я смотрю на Симона, стоящего на сцене прямо передо мной. Хотя нет, это я стою перед ним. Я минут сорок пять уже таращусь на него, но он, как обычно, меня не замечает. Полгода назад во время одного из концертов он совершенно снес мне крышу, но, к великому отчаянию, это не взаимно. Ну да, он всегда дружелюбно говорит «привет», когда видит меня, может поболтать, но that’s it[1]. Каждый раз, когда он выходит на школьный двор, у меня как-то странно подводит желудок. Такая, знаете, смесь, когда одновременно бабочки в животе и от нервяка подташнивает. И всякий раз уже за месяц до каникул я начинаю сходить с ума (или, лучше сказать, схожу с ума еще сильнее) при мысли о том, что не буду видеть его целыми неделями, а то и больше. Единственная возможность — на выходных, в молодежном клубе. Thank God[2] за то, что у нас есть молодежный клуб… И за то, что в этой богом забытой дыре так мало развлечений, поэтому оттягиваться все в конечном итоге приходят сюда. Жду не дождусь, когда через два года уеду учиться в какой-нибудь крутой город. К тому времени я, надеюсь, больше не буду бегать за Симоном, а окажусь под Симоном. Хм. Если вы понимаете, о чем я.

Сцена пустеет, и диджей на всю мощь запускает через колонки первый трек. У меня ощущение, будто я пробуждаюсь от прекрасного сна.

— Ну как, — обеспокоенно спрашивает Жюли, — не жалеешь, что пришла?

Я не сразу нахожу, что ответить. Потому что да, я жалею, что сих пор не могу выкинуть Симона из головы, хотя у меня нет никакой надежды на взаимность. Но с другой стороны… в последние сорок пять минут мне было просто офигенно, а такое со мной нечасто бывает. Так что я только пожимаю плечами.

— Пойду чего-нибудь выпить принесу, — говорит Жюли.

Я благодарно киваю.

— Мне просто колу.

— А может, еще пивка? — спрашивает Жюли.

— Ой нет, лучше не надо. Меня так колбасило на прошлой неделе, что я, пожалуй, воздержусь. Нет, вообще-то мне ничего так, когда я чуть под кайфом, но границу между «под кайфом» и «где-тут-тазик-унитазик» я еще как-то нащупать не могу. Мне правда дико отвратно тогда было.

— Ты реально в порядке? — снова спрашивает Жюли, передавая мне колу. Я сразу же чувствую, что бармен опять налил ее в теплый стакан. Бр-р, значит, будет сплошной сахар, что твой сироп. У нас в клубе вечно так: мало того что сам напиток — дешевка, так еще и пару кубиков льда с ломтиком лимона жалеют.

Я киваю, но не очень убедительно.

— Мне просто интересно, я когда-нибудь насчет Симона успокоюсь? — горестно вопрошаю я.

— Ну и чего ты тогда дурью маешься, вечно торчишь на его гигах? — в который уже раз спрашивает Жюли. Она советовала мне не ходить в клуб сегодня вечером, но я опять уперлась. Да знаю я, знаю, что не надо бы мне мозолить Симону глаза. Но у меня такой краш на нем, что мне просто нужно его видеть! К счастью, у Жюли хватает ума не тыкать мне в нос этим своим «а я тебе говорила».

— Я его по-любому каждый день в школе вижу, Жюли, не прятаться же мне от него, — говорю я и делаю глоток теплого пойла. Пузырьков там уже нет.

— Оно, конечно, так, Линда! Но я же знаю, что тебя просто прет от музыкантов. А Симон-в-школе и Симон-гитарист-на-сцене — это две большие разницы.

Я тяжело вздыхаю. Она права. Просто они такие секси, эти чуть вспотевшие парни в свете прожекторов, на сцене, и у каждого гитара на плече. Я не первый раз влюбляюсь в мальчика, как только увижу его на подиуме с каким-нибудь музыкальным инструментом. На меня тогда просто что-то накатывает.

Жюли вдруг дает мне такого тычка локтем, что из моего стакана выплескивается кола. К счастью, на одежду не попадает. На мне сегодня самое крутое платье. То самое, которое подчеркивает мои женственные формы. Дура, дура, дура! Я надеялась, что Симон будет впечатлен, увидев меня в нем вместо этой балахонной униформы, которую нас заставляют носить в школе (серая шерстяная юбка чуть ниже колена, доверху застегнутая белая блузка, поверх нее — чесучий синий джемпер; даже Майли Сайрус в таком прикиде будет как чучело). Наша директриса боится, что ребята в школе сорвутся с катушек, завидев открытую коленку или неясно очерченную выпуклость в районе груди.

— Вон идет, — шепчет Жюли так незаметно, что это заметно. И точно, Симон действительно направляется к нам.

— О, привет! — холодно бросаю я, но чувствую, что меня неудержимо заливает краской. К счастью, там, где мы стоим, довольно темно.

Он машет в ответ, улыбается и проходит дальше, к бару.

Несмотря ни на что, я снова разочарована.

— Да не дергайся ты, — говорит Жюли. — Этот идиот не знает, что он теряет.

Я с несчастным видом киваю.

— Пойду я все-таки себе еще пивка попрошу, — говорю я. — Колу эту допивать не буду, невозможно же. Тебе взять чего-нибудь?

— Ну тогда и мне пивка давай, — отвечает Жюли.

На ватных ногах я плетусь к барной стойке и с отчаянием обреченной встаю в очередь за Симоном. Народу битком, и Симон до сих пор ждет, пока его обслужат.

— Ты еще ничего не взял? — спрашиваю.

— Не-а, — отвечает он. — Час пик.

— А я думала, бэнду бесплатно наливают.

— Только перед выступлением, — вздыхает он. — Пить хочу, как лошадь.

Меня толкают в левый бок, и я впечатываюсь в Симона. На мгновение я чувствую, как его локоть упирается мне в грудь.

— Извини, — говорит он и быстро убирает руку.

— Ты ни при чем, — я пожимаю плечами, подозревая, что более сексуального момента у меня с ним никогда не будет. — Надеюсь, что мы сегодня все-таки дождемся пива.

— Мне кажется, бармен вначале женщин обслуживает, — с раздражением замечает Симон.

— Думаешь? — спрашиваю я, и что-то заставляет меня встать на цыпочки и лечь грудью на стойку.

Про себя я благодарю Господа, что он благословил меня пятым размером. Я громко и уверенно подзываю бармена. Тот с лучезарной улыбкой немедленно подскакивает ко мне.

— Ты чего хотел взять? — быстро спрашиваю я Симона. Я вижу, что его лицо превращается в грозовую тучу.

— Три пива, — бурчит он.

— Пять пива, пожалуйста, — с очаровательной улыбкой говорю я бармену.

— Сей секунд.

— Ах, — говорит потом Жюли. — Он ведь мужик. И его мужская гордость была задета, потому что пришлось привлечь к делу женщину, чтобы заполучить свое пиво. Сама знаешь: мужчина должен добывать пищу и всякое такое.

— Ну вот, значит, все я опять испортила, — вздыхаю я.

— Если у него такая дурацкая реакция, то он тебя недостоин, — говорит Жюли.

Как-то резковато это звучит. Я отлично понимаю Жюли. Она уже сказала все, что только могла придумать, в мое утешение. Теперь мы обе просто ходим по кругу.

— Идем, — говорит она и тянет меня за руку в ту часть клуба, где движ уже в самом разгаре. — Будем танцевать, пить и оттягиваться — и не думать о мальчишках!

У-у-у-у-у-у-у… Я хочу открыть глаза, но их, похоже, ночью кто-то склеил. Я пытаюсь добраться до мобильника, чтобы посмотреть, который час, но рука поднимается с трудом. И моя голова! Головушка моя бедная! Мне хочется сесть, но каждый раз, когда я пытаюсь сделать это, комната начинает кружиться и на меня надвигаются стены.

Я снова валюсь на подушку и стараюсь вспомнить, что же все-таки случилось вчера. В памяти мелькают какие-то обрывки: вот мы с Жюли на танцполе. Я, пытающаяся не обращать на малейшего внимания на Симона, который болтает с друзьями. (Он за весь вечер ни разу не потанцевал. Вообще никогда не видела, чтобы он танцевал.) Жюли, которая дополнительно расстегнула две пуговки на моем платье в надежде привлечь его внимание. Ребята, которые тут же после этого подвалили к нам, алчно зыркая и соблазняя нас пивом.

После этого все начинает затягиваться дымкой: я помню Жюли, которая сразу же разговорилась с каким-то парнем, а потом на некоторое время исчезла. Еще я помню, что сама тоже болтала с какими-то ребятами — и, возможно, флиртовала с ними, я себя знаю. И я понятия не имею, как, в какое время и в каком состоянии очутилась дома.

Я делаю еще одну попытку дотянуться до телефона на тумбочке, и мне отлично это удается, после чего он с грохотом падает на пол.

Меньше чем через три секунды по моей кровати начинает скакать братишка.

— Эй, сис! — вопит он мне в ухо. — Мама сказала, что у тебя не иначе как похмелье!

Я хочу отмахнуться от него, как от надоедливой мухи, но он отнюдь не дремлет, и его рефлексы тоже. Я ныряю под одеяло и спрашиваю, который час.

Он поднимает одеяло и кричит:

— Что?! Я тебя не слышу!

У-у-у-у-у-у, бедная моя головушка! Для человека, никогда не пробовавшего алкоголя, мой братец чертовски хорошо знает, как причинить наикрутейшую боль человеку, который страдает с бодуна.

Внезапно я сбрасываю с себя одеяло.

— Мама, что, не спала еще, когда я домой пришла?

— А ты сама поди спроси, — с мерзким смешком говорит Арне. — Если не боишься, конечно. Кстати, сейчас полодиннадцатого.

С охами и вздохами я выволакиваю себя из постели и плетусь в душ. У меня своя небольшая душевая комнатка с туалетом. Мама устроила ее, когда у меня началось половое созревание и Арне стал задавать слишком много вопросов о «штучках», которые находил в ванной, — моих прокладках, бритвенных станках («у девчонок тоже борода?») и тампонах (мне на протяжении целого года удавалось убеждать его, что это мягкие игрушечные мышата, пока он однажды не принялся играть в ресторане с тампоном, который нашел в маминой сумочке, — как же мы хохотали). Более того, ему казалось, что это очень забавно — неожиданно вломиться в ванную, когда я там занимаюсь своими делами. Конечно, он не имел в виду ничего плохого, никаких извращений, просто не понимал, почему я так пугалась. Личное пространство — это понятие, в которое он в свои тринадцать еще не вполне въезжает. И хотя я истерично орала всякий раз, если он врывался в ванную, когда я обрабатывала там воском зону бикини (trust те[3], это очень опасная комбинация — горячий воск и напугавший вас необузданный младший брат), это не удерживало его от новых попыток, и все повторялось снова и снова. Сначала мама врезала в дверь ванной замок, но когда Арне умудрился запереться изнутри, совершенно отчаялась и поняла, что нужно искать другое решение. Вот так у меня появилась собственная душевая. Если уж начистоту: мама нас немного балует с тех пор, как ушел папа. Иногда я думаю, что она боится потерять и нас тоже, чего, разумеется, никогда случиться не может. Ну да, конечно, она ведь и о папе так же думала.

Я уже не очень хорошо помню отца. Мне было всего пять лет, когда, начиная с одного прекрасного утра, он перестал появляться за завтраком. В первые дни я задавала не слишком много вопросов. Мама сказала, что он отправился за границу, и это прозвучало довольно правдоподобно. Мне, пятилетней, и в голову не приходило, что мама может лгать. Но когда он не появился и несколько недель спустя, я начала понимать, что тут что-то не так. Поэтому мама стала рассказывать, что папе настолько понравилась страна, по которой он путешествовал, что ему захотелось там остаться. Только спустя годы до меня дошло, как маме, должно быть, трудно было изобретать веселые, забавные и правдоподобные ответы на все мои вопросы, когда сердце ее было разбито и она вдруг осталась одна с двумя маленькими детьми и с работой на полную ставку. И как же, должно быть, болело ее материнское сердце, когда она рассказала мне, двенадцатилетней, правду: что папа попросту бросил нас ради другой женщины, с которой познакомился в интернете. К тому же еще и в чате! Короче говоря, мой отец был ходячим кризисом среднего возраста. Он больше не мог мириться с тем, какой скучной сделалась его собственная жизнь, и отправился на поиски приключений. Причем для этого ему даже не пришлось выходить за порог. Работая в офисе, он имел возможность параллельно вести интимную переписку с другими женщинами.

И кстати, вопреки тому, что всегда говорила нам мама, ни в каких экзотических местах он вообще не бывал, а попросту жил в Арденнах.

— А почему он к нам не приходит? — удивленно спросила я.

Я увидела боль в маминых глазах, когда она ответила, что ему просто нет до нас дела. Что у него и той другой женщины теперь свой ребеночек и всякое такое… К тому времени я уже с трудом могла вспомнить папино лицо. Висевшие раньше на стене фотографии — его и всех нас, одной семьей, — мама убрала. Я знала, где они лежат, и могла бы взглянуть на них, когда захочу, но такой потребности у меня как-то не возникло. Думая о папе, я вспоминала даже не его лицо, а чувство: щекотку в животе, когда он подбрасывал меня в воздух. Я вспоминала себя у него на коленях, когда он читал мне книжку. Я чувствовала, как кололась его борода, когда он целовал меня перед сном. Я помнила милого, нежного, идеального папу. Но этот идеальный папа выкинул меня, как старую куклу, и заменил новым экземпляром. Без оглядки.

Одевшись и вычистив гадостный вкус изо рта, я нерешительно спускаюсь по лестнице. Мама сидит в кухне за столом с чашкой кофе в руках. Она ничего не читает, не играет на своем смартфоне, просто сидит и смотрит перед собой. Она явно поджидает меня, и я сразу понимаю, что грядет проповедь.

— Мам, погоди минутку, а? — говорю я. — Дай я сперва что-нибудь от головы выпью.

— Сочувствия ждешь? — ледяным тоном спрашивает мама, и я слышу, как в голосе ее вибрирует сдерживаемый гнев. — Тогда ты сильно ошибешься. Эта головная боль тебе по заслугам, и благодарить за нее ты можешь только саму себя.

Она делает паузу, глубоко вздыхает и заводит то, что, по-моему, может быть только заученной речью.

— Послушай, Линда. Тебе шестнадцать, и поэтому я не возражаю, чтобы ты развлекалась и выпивала стакан-другой пива, ты это знаешь. Я всегда тебе доверяла, но это доверие все-таки нужно заслужить.

Я изо всех сил стараюсь, чтобы она не заметила, как я закатываю глаза, и встаю, чтобы взять чашку. Но мама хватает меня за руку и рявкает: «Сидеть!», словно выговаривает непослушной собаке.