Читаем Путь варга: Хищные пастыри. Книга 2 онлайн бесплатно

ПЕРЕКРЕСТЬЕ 1. ИЗ ТУМАНА

'…и верно то, что они являются лишь в тёмные времена,

дабы творить справедливость и защищать невинных, и руки

их всегда чисты, а сердца полны лишь благородных устремлений,

и не всякий найдёт место тайного сбора Ордена, но кто отыщет его —

навеки станет одним из Тех, утратив память и лицо, затерявшись среди

безмолвных слуг Провидения, — ходящих сквозь изнанку бытия,

не имеющих имён, не ведающих жалости к слугам тьмы…'

Изорт Ахеттский. «Апология орденов, сообществ и сект»

ТУМАН-НАД-ПРОШЛЫМ

Тварь зашипела.

Сверкнула бледно-желтым чешуйчатым брюхом. Извернулась суставчатым телом. Ринулась — мечом, спущенной со стрелы тетивой, пламенем с длани Мастера.

Жвала щёлкнули у плеча — и я сделал первый шагв серебро . Воззвал к живому, бьющемуся в крови — и тихий напев отозвался, ипервый уровень обратил меня в лёгкую звенящую каплю. Пророс мягким, ожидаемым холодом в венах.

Крики за стенами подземелья отдалились. Предсмертный хрип, далёкий звук вспоротой по-живому плоти, гудящее пламя и мерные капли — смялись, скомкались, вычеркнулись.

Тварь промахнулась.

Мы вдвоём — в тонкой серебристой дымке. Я — и неестественные изломы суставчатого тулова. Игольчатые щупальца. Острые жвала.

Страх под бронёй.

Тварь не атакует больше. Перекручивалется, изгибается длинным туловом, — откуда придёт удар?

Отслеживает.

Не успевает.

Длинный вдох. Холодный туман сгущается в крови. Крепнет диковатый напев в ушах, под кожей, вокруг, и мир сужается, сдвигаются стены.

Обращаюсь клинком, чьё лезвие слегка замутилось от тумана.

Ухожу вперёд.

Броня сминается под ударом. Хрустит — скорлупой, чёрной, отравленной, хрупкой. Ломается сухая ветка суставчатой лапы — со слабым вскриком. Свист ладони-лезвия — и ещё удар по одному из жвал. Схватиться — и вспороть проломанный панцирь. Вскрыть, выпуская чёрное, стучащее страхом.

Хвост надвигается сверху. Скольжу в туманной дымке к стене тоннеля. Танцуя меж свисающих корней, окрошливых стен и похрустывающих костей.

Чёрная пасть открывается, разбрызгивая багровый яд. Распыляя в темноте сырого подземелья.

Шагаю в серебро вторично. Падаю в оглушительную метель, в кружение ажурных нитей — и кружусь с ними. Нити ткут изнанку мира, и изнутри стучит, оковываясь серебром тумана по именимэйте , сердце, и преград не остаётся, можно схватиться и идти…

Сквозь яд. Сквозь острия вздыбленного хвоста.

К багряному сгустку внутри, под бронёй.

Брат-кинжал втекает в ладонь льдистым сгустком. Вспыхивают знаки на лезвии, вбирая серебряное марево из моей ладони… впитывая песнь Крови Земли, к которой я вечно причастен, я — недостойный брат, истаявший из мира живых, возродившийся в тумане…

Иссекающий опухоли на теле Её.

Алый сгусток дёрнулся. Замер, рассечённый на восемь частей.

Без колебаний.

Тварь вздыбилась в агонии, извернулась, обращаясь в сумятицу щупалец, лап, путаницу жвал и конечностей — и я отступил.

Мертва, говорило серебро в крови. Цель достигнута, — шептала серебристая дымка под веками.

Но ещё не пора уходить.

Дёрнулась одна из ажурных нитей. Годы назад вросших под кожу. Бессчётных. Напряглась, распустилась инеистыми цветками голоса внутри.

Имхлейн , — сказала кровь голосом Вожака. —Имхлейн-ош … Жду тебя, брат туман. Жду так скоро, как сможешь.

Тогда я шагнул из серебра — в мир.

Мир был полон стуком мелких звонких молоточков — в висках. Солью — во рту и на лбу. Темнотой и сыростью.

Судорогами твари — безымянного отродья под номером. Ублюдка из третьей найденной лаборатории. Болезни, сотворённой иными болезнями.

Братья заканчивали с залами и прочими выводками. Веретенщиков на этот раз не было. Зато были четыре твари в броне. Безымянные, гротексные — каждая на свой лад. Щупальца, присоски, жвала, иглы.

Тоннели или залы, полные костей бестий и магов.

Тела отработанных образцов. Мёртвых уродцев — сожжённых или не уничтоженных до конца. Клетки для бестий. Пустые и полные — в отдельном зале.

Бывшая база контрабандистов в Тильвии была обширной. И тварей оказалось немало. Больше, чем во второй лаборатории, той, что в Дамате.

Брат Свирс из соседнего зала махнул рукой — сюда. Молча указал на клетку, возле которой простёрся человек в халате. Драккайна в клетке была мертва. Чешуйчатая, длинная — похожая на игольчатника, но с более длинными ногами и зачатками крыльев. Но вот ноги стали ещё длиннее, передние лапы укоротились, крылья обозначились явственнее…

Облик драккайны искажался, плыл: от молодого виверния — к гарпии.

Свирс присвистнул тихо, выразительно (за эту привычку новички так и звали его — «дядюшка Свист»). Другим свистом, пониже, указал на горку пыли на недалёком столе.

Сжигающий артефакт или огненный Дар. Они всегда первым делом жгут бумаги. И стараются убрать образцы. Не заботясь о собственных жизнях.

И всегда мёртвые уродцы. Тела или кости жертв — купленных или похищенных. Наёмники в охране. Мощные защитные артефакты, из-за которых даже Туманному Братству не проникнуть в лаборатории, не подняв шума.

Тела фанатиков с распахнутыми глазами.

Окостеневшие от мгновенного яда.

Братья были здесь, я чувствовал. Нити серебра давно породнили нас. И не требовалось шагать в пениемэйте , чтобы слышать безмолвные отчёты.

«Яссх, с тварью закончил».

«Мьесх, среди пленников живых нет».

«Фехстоу, живых нет».

Живых. Нет. Живых… нет. Среди пленных. Среди наёмников. Среди подопытных тварей. Среди опухолей.

— Имхлейн, Имхлейн-ош! Этот жив!

Голос не в ушах — внутри, в венах. Закрываю глаза. Дважды шагаю в серебро — сходу окунаясь в победительный напев серебряных нитей. Ухожу — сквозь стены, туда, куда ведёт голос, где новенький Мхоар, стоит над подрагивающим телом, закусив губы.

— Я… не успел, Имхлейн-ош, — он так и зовёт всех в Ордене официально. — Я… хотел остановить… потом пока позвал…

— Тихо.

Тот, в затасканном сером халате, стекленеет взглядом, на глазах утрачивая имя, обращаясь в вещь, и идтив него опасно и глупо, однако нам нужны сведения, хоть что-то, крупицы…

Падаю на колени рядом с умирающим. Нависаю, прихватывая за виски пальцами. И втекаю в глаза, в смертный туман… туман… силясь отдёрнуть завесу, роднясь с нею тем что у меня под веками и в венах — серебристым вечным туманом по именимэйте . Кровью Земли, что даёт нам так много, а взамен хочет одного…

Без колебаний.

Холодная дымка подступающей смерти отдёргивается — и за покровом живёт кто-то, облечённый в пламя… голодный, меняющий облики… жертва, говорят они, ему нужно — жертву… пламя, где набраться, но он так хочет, выдающийся эксперимент… кровь и без того позволила продвинуться… медленный тягучий голос, набухают капли, кровь… странная, словно бы меняет цвет… откроет путь новому проекту, гибриды…

Лезвие, ледяное, острое, отсекающее меня от того, что было мыслями. Плотный белый саван на живом, ставшем мёртвым. Горький крик серебра в венах: в ушах шумит и плещется море, холод из мёртвого безымянного тянется следом, влезает холодными ростками под кожу, пускает корни, острые, игольчатые, и издалека — голос Мхоара…

— Брат туман, брат туман, что с вами? Позвать… кого-то позвать? Имхлейн-ош?

Всё-таки слишком юн. Закрываю глаза, чтобы не смотреть в смерть. Глядящую из глаз того — безымянного.

— Не нужно. Вопрошать умирающих нелегко.

Брат Стыхн сделал бы это много легче, но я не настолько опытен. Или искусен. Или неколеблем. Оттого расплачиваюсь ледяной бурей в венах. Её просто нужно обождать, как любые бури. Она просто боль.

Много страшнее бурь, которые несутпоследнее имя . Запретное имя. Неподвластное Туману-над-Прошлым.

— Вы… узнали у него что хотели?

— Мало. И не что хотел.

Отголоски последних мыслей. Искушающие, вводящие в сомнение.

Но лучше, чем ничего. И я уже стою. А брат Мхоар слишком юн для нашей работы в его двадцать два. Юн и наивен. И необучен.

Капюшон — и тот сидит криво, открывая большую часть лица. Слишком бледного. И взволнованного.

Сквозь серебристую дымку в глазах слишком явственно светит голубизна.

— Имхлейн-ош. Я… приношу извинения.

— Принимаю.

— Мне нужно было… быстрее.

— Ты усомнился?

— Ни на миг. Хотел задержать живым…

— Это хорошо.

Он опускает подбородок. И звучит слишком неуверенно для Тающего.

— Там… был зов. Вожака. Нас позвали?

Спрашивает, потому что получит ответы. Плохая черта для того, кто должен чувствовать ответы сам. Улавливать кожей.

Плохая черта и для меня. Никак не отучусь отвечать. Даже когда нужно помолчать и дать шанс преодолеть крошечное испытание. Самому прийти к пониманию.

— Не позвали. Призвали.

* * *

В языке Туманной Долины сто восемнадцать видов туманов.

Те-что-ушли… странные люди, что обжили Долину и строили здесь после Огненного Мора… те — создали свой язык. Вобравший в себя шорохи и шелесты, умение мгновенно пропасть и явиться в новом месте. Услышать неслышимое иным. Народ туманов — они жили в них и в них канули, но не раньше, чем передали нашедшему их страннику свои тайны и умения и свой шуршащий язык. И имена туманов.

Молочно-рассветный туман, Промозглая мгла, Туман-перед-Дождём, Туман-над-могильниками. Сиреневый туман сумерек. Розовый и ядовитый Туман Тварей. Тяжкий зимний туман. Низинный туман. Лёгкая дымка полудня. Морозный туман. Бурый болотный туман. Завеса смерти…

Сто восемнадцать названий — по одному для каждого, кто придёт в Долину, чтобы истаять навеки в глазах людей. И возродиться в туманемэйте как острие справедливости. Серебристое лезвие, иссекающее опухоли на теле Кайетты.

Когда-то Тающих было столько же, сколько имён тумана.

Нынче меньше почти в три раза. Сорок два человека — достаточно, чтобы держать подальше от людей Кайетты угрозы. Те, о которых просвещённые в Аканторе, в Академиях и при дворцах королей знают столь мало.

Сорок два — достаточно для тварей-из-расселин. Кровожадных гостей с Перекрестий Межмирья. Демонов, призванных безумными жрецами для служения. Некромантов. Магических экспериментов. Тайных практик. Заговоров Мастеров.

Сорок два — мало для нынешних времён. Нитимэйте звучат всё громче, натягиваются всё туже. Оттого Шиаз посылает на вызовы юных. Нет времени обучать, говорит он. Они должны закалиться в боях. Всё уже слишком близко.

Мхоар кашляет и взмахивает руками, цепляясь за моё плечо. Не удержал равновесие при перемещении. Капюшон падает с его плеч, лицо искажает боль:таять , проходя сквозь ажурное кружение нитей второго уровня и возникая в ином месте Кайетты, для новичка ещё непросто. Пепельные волосы укрывают лицо вторым капюшоном — пока бормочет извинения, убирая пальцы.

Мы укрыты благословенной Завесой Долины — плотным, густым серо-белым покрывалом, особенно густым возле Святилища. Однако глаза Тающих полны иным туманом — серебристым туманом мэйте. И оттого различают скрытое в любой тьме и дымке.

Потому так легко ступаем по узкой тропке над пропастью. Тропа играет: выступает из дымки и погружается в неё, словно сама Долина не хочет, чтобы ты прошёл. Но Тающих учат находить путь. Потому мы идём — в сотый, в тысячный раз изменчивой тропой, окружённой тенями и шепотками. И недоумение брата Мхоара разливается у меня за спиной: ему не поясняли…

— Мы можем переместиться прямо к Сердцу Туманов. Но это отнимает силы. И может быть опасно, когда призывают сразу многих.

Тропа под ногами перестаёт соскальзывать в пропасть — и опускается в трясину. Шагни — утопнешь по колени, по грудь. Станешь добычей тех, кто безмолвно скользит среди туманной дымки: тени чуть плотнее тумана, но стоит захотеть — ощутишь их присутствие, печальное любопытство, горькие шепотки. Болотная Стража здесь с давних пор — залог того, что не всякий смелый доберётся до Обители, чтобы пополнить наши ряды. Однако они лишь пугают, но не причиняют вреда — тени тех, что были здесь до нас. Туманного народа или прежних поколений Тающих, окончательно ушедших в серебристую дымку, кто знает.

Тем, чья решимость тверда, а желание исчезнуть из мира велико, они помогают временами. Протягивают призрачные пальцы.

Указывают путь, как мне однажды.

На подходе к зиккурату, в самой низине туман сгущается ещё, и в нём плывёшь, словно в мутной белесой воде. Лоб и щёки становятся влажными, плащ ложится на плечи тяжко, как панцирь. Глухой звук падающих капель, смутный шёпот, покачивание ветвей деревьев, — безлистных, зато поросших длинными седыми лишайниками. Смутная серая громада наплывает, словно призрачный корабль из тумана. Или обросший холм, навеки укутанный в простыню влажной дымки. Трещины и мхи, серый песчаник давно устал и принялся осыпаться, сдаваясь влажности.Пальцы времени жадно ползут по стенам, обращая бывшее святилище Народа Туманов — в руины.

Можно войти в них, подняться по осыпающимся лестницам — и заблудиться средь древних ловушек, окунуться в комнаты безумия, сгинуть в лабиринтах переходов. Тупики и ложные надписи, иероглифы и нежный свист змей, облюбовавших второй этаж, нетопыри-душильщики, что напускают мрак своими крыльями, кривые зубы сталактитов и сталагмитов, неведомые сокровища в свитках на придуманных языках. И поры-отдушины, сквозь которые густо струятся вечные туманы.

Но нам нужен не тот зиккурат, что над землёй. Тот, что под ней.

Белесая пелена отползает с каждым нашим шагом вниз. Туманы струятся из Низины, называемой Сердцем, просачиваются из трещин в земле, расползаются от болот, рождаются от ручьёв. Однако под землёй, в Обители их нет. Лишь лёгкая дымка, прихотливая, серебристая — и вечный напев под кожей откликается ей.

Первый этаж — рабочий. Переплетение коридоров. Тренировочные залы, в которых сейчас проходят испытания те, кто ещё не принял мэйте — или те, кто принял и переживает переход. Хранилища, которые приходится подновлять — чтобы не осыпались. Тупики и переходы, наполненные странными сущностями, оставшимися от прошлых обитателей. Ловушки на случай осады. Несколько лестниц вниз — и торопливые шаги по ступеням отдаются с разных сторон. Мы идём не последними.

Второй этаж — жилой. Коридоры здесь ниже и суше. Здесь устроены наши непритязательные ложа. Есть кухня и книги. Хранилище артефактов. Места для омовений — через первый и второй этажи протекает подземный ручей. Уносящий потом воды дальше, в толщу земли.

Третий этаж — ритуальный. Ону́же остальных. В нём лишь два зала: широкое Преддверие и само Святилище.

Вожак Шиаз дожидается нас в первом.

— Сперва Ритуал, — говорит он.

Лицо Шиаза-ошо — камень, иссечённый жестокими ветрами. Недвижимые изломы скул. Взрезы морщин и четырёх шрамов на правой щеке. Седые лишайники волос и короткой бороды. Чувства его — навек за серебристой завесоймэйте , где он потонул, когда я ещё не родился. Оттого мы не можем их ощутить.

И всё же кажется — он спешит. Значит — важные вести. Серьёзный бой. Настолько, что Ритуал нужно провести сейчас.

Для всех, кого звали и кто смог явиться.

Двадцать три человека — чуть больше половины. Остальные либо не приняли вмэйте в себе в достаточной мере, — новобранцы. Либо призваны быть клинками, и их нельзя отозвать от иссечения опухолей на теле Кайетты.

Приветствуем друг друга молча, откидывая капюшоны по пути в Святилище. Сшитые серебристыми нитями в единое Братство. Чующие друг друга лучше, чем волки в стае. Безмолвный обмен мыслями и памятью, которую мы хотим открыть.