Читаем Пташка Мэй — королева воинов онлайн бесплатно

ОСОБАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ

Саре Бернс — проводнику божественного вдохновения

Лизе Абрамс — родственной душе

Джен Вайс — почившему в трудах редактору

Молли Магуайр — простукивающей стены в «Саймон энд Шустер»

Джону Уэйшаку — вдохнувшему новую жизнь в рисунки

Бертрану Коме-Барту — щедрой душе и поставщику отменного шоколада

Лекси Джеймс и Эрике Лофтман — светлым девочкам

Джо Гулдби, Симоне Бехштайн и Зулей Кабесас — незримо присутствовавшим

Крису Дэвидсону — призрачному поэту

И самое главное, моим родным — моим путеводным звездам

В ту ночь, когда Пташка Мэй вернулась домой, с неба на Болотные Дебри смотрели холодные яркие звезды, а Болотные Дебри, — теплые, как мохнатая варежка, смотрели из густой темноты на них. Сквозь деревья звездам было видно крошечную полянку с когда-то белой усадьбой. До звезд доносились лишь отголоски бурной радости, царившей в доме в ту ночь — ночь, когда Мэй Эллен Берд вернулась домой из загробного мира.

У Мэй сперва рябило в глазах от буйства ярких красок. Снова и снова она ласкала взглядом милые сердцу покосившиеся стены Седых Мхов. Гладила сверчков и саламандр, пряталась в тени деревьев и в укромных ложбинках; заглядывала в лягушачьи мотели, разместившиеся в трухлявых пнях; утопала по щиколотку в траве с зеленым запахом, ловила листья октябрьской расцветки и валялась с котом на подушках из сосновых игл. Все вокруг было живым и разноцветным, ничего поблекшего, увядшего и унылого. А еще рядом была мама.

Вернувшиеся домой скитальцы поняли, что румянец на маминых щеках стал за это время еще ярче, мамин запах — слаще и роднее, голос — теплее и звонче. Теперь Мэй спала в одной кровати с мамой, и миссис Берд во сне так крепко прижимала дочку к себе, что девочка давала себе зарок никогда-никогда больше не пропадать из дома.

А потом тихое счастье Мэй, мамы и кота нарушили журналисты. Они опустились на двор, как стая саранчи. Взволнованная, окрыленная и взбудораженная, Мэй выкладывала историю своих приключений перед телекамерами, перед врачами, перед одноклассниками. А в ответ неожиданно получала косые взгляды, хихиканье в ладошку и даже иногда смех в лицо.

Мэй обижалась и расстраивалась. Но сильнее всех ее обидела мама. Миссис Берд не хихикала, не дразнилась, не закатывала глаза. Она только поджала губы, нахмурилась с недоверчивым и обеспокоенным видом и спросила, почему Мэй не может сказать правду родной маме после всего, что ей пришлось пережить.

Поэтому Мэй вообще перестала рассказывать про Навсегда. Хотя мама еще не скоро отстала с расспросами.

Временами, дождавшись, пока миссис Берд уснет, Мэй выскальзывала из кровати и пробиралась к себе в комнату, ничуть не изменившуюся за время странствий. На стенах — фотографии дальних мест, фигурки животных и странные приспособления, скрученные из проволочных вешалок; сказочные рисунки — с чудовищами, радугами и феями; портрет первой кошки Мэй, Фасольки, умершей, когда Мэй была еще маленькая, и странного существа с головой-тыквой и желтым чубчиком.

Там она рассеянно чесала Пессимиста за ухом, глядя на звезды за окном. Моргая в темноте, она представляла сумеречную Навсегда, хмурое небо, расчерченное мелькающими звездами, хребет Мерзкого нагорья, чернильную густоту Мертвого моря, пурпурное сияние вокруг Карнавала на Куличках. Так ли уж она была там нужна? Мэй, ссутулившейся на краешке кровати, уже слабо в это верилось.

И вот как-то днем, неожиданно для самой себя, Мэй тайком прокралась в лес. Пессимист увязался за ней. Они дошли до колючих зарослей, за которыми раньше скрывалось озеро, служившее выходом в мир мертвых. Но никакого озера там не оказалось. Только наполненная грязной жижей котловина.

Мэй переглянулась с Пессимистом и разом поникла, словно подрубленная.

— Мияу? Мью? Миэй? — заволновался кот.

Любой призрак, если он не туманом шит, отлично знает, что в Навсегда можно попасть только по воде. А в Болотных Дебрях, несмотря на название, под ногами не хлюпало от дождя и снега уже добрую сотню лет. Иногда небо над городком затягивало многообещающими серыми тучами, но их тут же сносило дальше, к везунчикам вроде Мутного Ручья, Бурьянного Оврага или Пахучей Балки.

Озеро пропало бесследно.

Дверь в потусторонний мир для Мэй закрылась. И сколько она ни ждала знака — весточки от Хозяйки Северной фермы, доказательства, что ее ждут, — ничего не приходило.

Однако время лечит, и постепенно тоска и боль притупились. Помогали мамины улыбки, велосипедные прогулки с Пессимистом, морозные зимние утра, пчелы на ломте сочного летнего арбуза, спелая оранжевая луна по осени…

И если умом Мэй что-то помнила — что-то давнее, сияющее, бескрайнее, ждущее спасения, — сердце постепенно начинало забывать.

Телескоп пылился на чердаке, вот Мэй и не видела никаких знаков. А они поступали самые разные — неоновые, как в Лас-Вегасе; фосфорные, как на дорожных указателях; подмигивающие лампочками в темном небе… И все хором обращались к Земле, повторяя на все лады один и тот же вопрос:

ГДЕ ОНА?

Вопрос прокатился эхом по всей Галактике, словно в игре «испорченный телефон». Но Мэй, которая сама угасала, будто далекая звезда, ничего не слышала.

На подоконнике в ее комнате сверчок пропел «скрип-скрип-скрип». В центре Болотных Дебрей паук, забравшийся в кучу щебня у старой почты, почувствовал странное напряжение в атмосфере. На опушке леса, подступившего к Седым Мхам, перешептывались тени деревьев: «Она придет? Придет?»

Где-то в далеком космосе ждал призрачный мир.

Времена года сменяли друг друга, словно в калейдоскопе, луна каждую ночь выбирала себе новое место на небосклоне, звезды водили хороводы.

Но Мэй ничего этого не видела.

Мэй Эллен Берд вообще перестала поднимать глаза к небу.

На втором этаже Седых Мхов, в пустой гардеробной южной спальни, будто на ветру, закачались вешалки.

На кровати у окна под старым одеялом угадывались очертания двух холмиков — девчачьего и кошачьего размеров. Холмики зашевелились, и из-под одеяла выглянули острые уши и темноволосая голова.

Мэй села, недоумевая, что ее разбудило, а потом выскользнула из кровати. Тонкая, словно водомерка, и длинная, словно шнурок — к тринадцати годам Мэй сильно вытянулась. Газельи ноги и худые, изящные руки еще не разобрались, куда им себя девать. Длинные черные волосы, струясь по спине, упрямо блестели в холодном декабрьском воздухе, словно шелк, сотканный шелкопрядами под луной. Широко распахнутые карие глаза, в отличие от волос, не блестели совсем.

Пессимист высунулся из-под одеяла. Лысый, морщинистый, слегка бархатистый, с огромными, как у летучей мыши, ушами, голый кот напоминал помесь инопланетянина с тающим мороженым. Презрительно чихнув, он сунул голову обратно под одеяло. Несусветная рань. Мэй же посмотрела на гардеробную с любопытством, и в глазах ее мелькнул проблеск надежды. Мелькнул — и погас. Мэй принялась одеваться.

За прошедшие три года комната изменилась до неузнаваемости. На стенах вместо вперемежку налепленных сказочных рисунков — плакаты поп-звезд и постеры любимых фильмов. На столе вместо изобретенных Мэй загадочных приспособлений — корзинки с косметикой, лаками для волос и компакт-дисками. Из всех рисунков осталось только два. На одном ее первая кошка, Фасолька. А на втором — загадочное создание с помятой тыквой вместо головы. Из своего укромного угла оно наблюдало за появлениями и исчезновениями Мэй с кривоватой призрачной усмешкой.

Мэй натянула джинсы поверх длинных легинсов, влезла в ярко-розовый свитер. Потом, вытащив из-под одеяла Пессимиста, прижала его к себе одной рукой и поскакала вниз по лестнице.

Никогда усадьба Седые Мхи не дышала таким теплом и не искрилась таким весельем, как под Рождество. По нижнему этажу плыл аромат большой сосны, которую Мэй с мамой купили и украсили накануне. Вдыхая густой запах свежего остролиста и хвои, Мэй неслышно ступала в носках по извилистому скрипучему коридору. До кухни оставалось всего ничего — и тут Мэй услышала какое-то бормотание за спиной.

Развернувшись, она прокатилась на носках обратно по коридору и скользнула через арку в библиотеку. В пыльной библиотеке Седых Мхов от пола до самого потолка высились книжные стеллажи. Отсветы гирлянд плясали на истлевших корешках и на диване, где миссис Берд лежа смотрела телевизор.

На экране приезжий репортер брал интервью у обитательниц Седых Мхов. Перед ним сидела десятилетняя Мэй — худосочная, бледная, взъерошенная и растрепанная, словно только что вывалилась из автоматической сушилки. Прилизанный журналист улыбался фальшивой улыбкой в тридцать два зуба.

Заметив дочь, Эллен Берд подвинулась, освобождая место на диване:

— Ты скажи, если не хочешь, попросим, чтобы убрали. Они делают рождественскую подборку из самых интересных репортажей за год.

— Да нет, ничего. — Мэй забралась на диван и свернулась клубочком рядом с мамой — теперь они напоминали двух гусениц-близняшек.

Пессимист втиснулся между ними, выискивая местечко поуютнее. Воскресное утро в Седых Мхах — это всегда попкорн и кино, чаще всего любимая Пессимистом «Белоснежка и семь гномов».

Мэй уже не первый раз видела себя на экране — и все равно не могла избавиться от бегущих по коже мурашек. Неужели эта десятилетняя пигалица — она сама?

— Мы в гостях у девочки, которая не нуждается в отдельном представлении. Вы наверняка видели это восьмое чудо света — если, конечно, не вчера родились. Ее имя обошло весь свет, оно не только в газетах и журналах, но и тут… — Он потряс охапкой маек с надписью: «Мэй Берд привезла мне из загробного мира только эту вшивую футболку» — и брызгалок с этикеткой «Неиссякаемый источник».

— Не мне вам говорить, что психиатры съехались сюда ради нее со всех концов света. Физики исследовали образцы ее ногтей, волос, даже крошки из ушей. И все равно мы ни на шаг не приблизились к разгадке невероятной тайны: Мэй Эллен Берд ушла в лес, а вышла оттуда лишь три месяца спустя. Как так? — Журналист многозначительно прищурился.

За кадром раздалось ворчание, и Мэй с журналистом разом обернулись — Пессимист начинал нервничать. Мэй шикнула на него, а журналист скорчил недовольную мину.

— Ну что, Мэй, — откладывая в сторону охапку сувениров, продолжил он, — ты по-прежнему утверждаешь, что все это время провела в загробном мире, который, по твоим словам, находится… — он посмотрел в камеру и понизил голос до драматического шепота, — на звезде под названием Навсегда?

Театрально изогнув бровь, он выжидающе воззрился на Мэй.

Мэй посмотрела на него, потом на Пессимиста за кадром:

— Да.

Журналист хмыкнул:

— И ты говоришь, что там, на звезде призраков, злодействует дух по имени Боб Дилан, которому противостоит мудрая Хозяйка Северной фермы, живущая на гигантской магнолии посреди заснеженной долины на северной окраине мира?

— Бо Кливил, — робко поправила Мэй.

— И там, в этой Навсегда, тебе помогали… — журналист сверился с блокнотом, — призрак с огромной тыквой вместо головы; девочка по имени Беатрис, умершая от тифа в начале двадцатого века; погибший пилот итальянских ВВС и по совместительству ужасный стихоплет по имени капитан Фабио и симпатичный мальчик Люциус, к которому ты воспылала чувствами. Четверо, не считая твоего лысого кота. — Журналист с ухмылкой покосился на Пессимиста за кадром.

— Ни к кому я не пылала, — покраснев, выдавила Мэй.

— И очутилась ты в этой стране, упав в озеро, которого больше нет. — Журналист показал подбородком. — В лесу позади твоего дома. Так?

Май неуверенно кивнула.

— Ну так вот, Мэй, — журналист заулыбался по-деловому, — у тебя появились поклонники среди людей, которые верят в НЛО, йогу и йети. Сейчас я зачитаю некоторые слухи, а ты скажешь, правда или нет. В тебя вселился дух двухголового отпрыска йети?

Мэй в ужасе замотала головой.

— Барбара Стрейзанд действительно была в прошлой жизни Клеопатрой?

Мэй закусила губу и пожала плечами.

— Пару недель назад в «Вопроснике» заявили, что НАСА собирается запустить к твоей призрачной звезде космический зонд. Это правда?

Мэй покачала головой.

— Ты утверждаешь, что, согласно записи в некой Книге Мертвых, тебе суждено спасти Навсегда от неминуемой гибели. — Журналист смерил взглядом торчащие коленки и худые плечи Мэй, ссутулившейся на краешке стула, словно демонстрируя всю нелепость этого заявления. — Почему же в таком случае призраки еще не вернулись за тобой? Забыли? — вкрадчиво спросил он, подавшись вперед.

Десятилетняя Мэй на экране оглянулась на лес за спиной. Деревья качали ветвями, расправляя листья, будто махали печально в камеру. Мэй расстроенно дернула уголком губ, а карие глаза распахнулись еще шире.

— Не знаю.

— Может, все дело в том, что призраков не существует? — подсказал журналист.

Мэй тихо протяжно вздохнула.

— Тогда еще вопрос, — продолжил журналист, пряча усмешку, и заговорщицки подмигнул в камеру. — Ответь нам как эксперт по загробному миру: какова вероятность нашествия зомби на наши торговые центры? — Он состроил испуганную физиономию, притворяясь, что дрожит.

Щелк. Телевизор выключился.

— Зомби. Придет же в голову… — Миссис Берд, не договорив, села, поправляя каштановые кудри, примятые подушкой и сбившиеся в непонятный колтун.

Мэй поплотнее запахнулась в одеяло.

— Не волнуйся, — участливо проговорила миссис Берд. — Эта дребедень в одно ухо влетает, в другое вылетает, стоит только канал переключить. А когда вырастешь, и подавно все забудется…

Миссис Берд посмотрела на дочь долгим пристальным взглядом. Мэй знала, что в такие моменты мама отчаянно мечтает влезть ей в голову и потянуть за тонкие ниточки воспоминаний о таинственной отлучке, навсегда вплетенных в дочкины мысли. Но спросить прямо значило бы нарушить негласный уговор, существующий между ними уже не первый год: об исчезновении Мэй и фантастических рассказах про Навсегда — ни слова. Иначе не миновать смертельной обиды и обманутых ожиданий с обеих сторон.

— Тебе снова Финни Элвей звонил, — рассеянно перебирая пряди длинных волос Мэй, вспомнила миссис Берд. — Он такой вежливый по телефону.