Читаем Последний император. Книга 3 онлайн бесплатно

Глава 1 Москва

Август 1897 года. После двухмесячного путешествия через полстраны императорский поезд приближался к Москве. Кирилл стоял у окна вагона, опираясь рукой на медный поручень, и смотрел, как за стеклом проплывают подмосковные рощи, поля, деревеньки с неизменными белыми церквушками и резными наличниками. Пейзаж этот, ещё вчера казавшийся бесконечным, теперь сжимался, уступая место пригородам: кирпичные заводы, склады, огороды, путевые казармы. Поезд замедлил ход, и в открытую форточку потянуло запахом угольного дыма, смешанным с ароматом свежескошенной травы и едва уловимым, но таким знакомым запахом большого города: запахом печёного хлеба, конского навоза, сырой земли и чего-то ещё, неуловимого, что Кирилл про себя называл «запахом жизни».

Он помнил, как впервые увидел эти пейзажи почти год назад, когда ехал на коронацию. Тогда всё вокруг казалось чужим, непривычным, словно он смотрел на мир через мутное стекло. Каждая станция, каждая деревня, каждое лицо были новыми, незнакомыми, требующими осмысления. Теперь всё стало иначе. Теперь он знал эту страну не по картам и докладам, а по запаху таёжного дыма, по скрипу вагонных колёс, по лицам рабочих, с которыми говорил на перегонах. Он знал её мозолистые руки и согнутые спины, её бескрайние горизонты и её молчаливую, терпеливую силу. И теперь, возвращаясь в Москву, он чувствовал себя не гостем, а хозяином. Требовательным, порой жёстким, но справедливым хозяином, который знает цену каждому потраченному рублю и каждому сказанному слову.

Москва встретила его солнечным утром. Поезд, замедлив ход до почти пешеходного, плавно подошёл к перрону Курского вокзала, того самого, что несколько лет назад был перестроен и расширен в расчёте на растущий пассажирский поток. Вокзал этот, с его высокими арочными окнами и чугунными колоннами, был одним из символов новой, индустриальной России, и Кирилл, ступая на перрон, невольно отметил про себя, что здесь, в Москве, прогресс ощущается острее, чем где бы то ни было.

На перроне, вытянувшись в струнку, стояли встречающие. Впереди стоял московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, дядя императора, высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородой и холодными голубыми глазами, в которых читалась смесь почтительности и скрытого напряжения. Рядом с ним стоял городской голова, купец первой гильдии Николай Александрович Алексеев, человек известный своей кипучей энергией и любовью к Москве, именно при нём в городе начали прокладывать первые электрические кабели и строить новые водопроводные башни. Чуть поодаль стоял начальник строительства станкостроительного завода, инженер-технолог Аркадий Петрович Звонарёв, невысокий, плотный, с умными, немного усталыми глазами, и группа инженеров и чиновников в парадных мундирах. За их спинами темнела плотная стена городовых, сдерживавших небольшую толпу любопытных, собравшихся поглазеть на царский поезд.

Кирилл коротко, но учтиво поприветствовал каждого. Он был в штатском платье, без мундира, без орденов, только на лацкане скромный значок инженера путей сообщения, который он носил с тех пор, как побывал на строительстве Транссиба. Этот значок, незаметный для большинства, был для него важнее любого ордена: он напоминал ему о том, что государь это не тот, кто сидит на троне, а тот, кто работает. От генерал-губернатора он узнал, что для него приготовлены покои в Кремле, в Малом Николаевском дворце, и что программа визита может быть скорректирована по желанию Его Величества. Кирилл ответил, что желание у него одно это как можно скорее увидеть завод. Он не затем проехал три тысячи вёрст, чтобы сидеть в кремлёвских палатах. В его голосе не было резкости, но все поняли: император настроен делово.

Он сел в открытый экипаж: изящную рессорную коляску, запряжённую парой вороных, и кортеж тронулся. Москва жила своей обычной, шумной, немного бестолковой жизнью, и Кирилл, глядя по сторонам, невольно сравнивал её с другими городами, которые посетил за последние месяцы. Воронеж с его секретным авиационным заводом, где всё дышало сосредоточенной, почти лабораторной тишиной. Нижний Новгород с его автомобильным заводом, где пахло бензином и свежей краской. Пермь с её станкостроительным гигантом, где грохот паровых молотов отдавался в груди. Красноярск с его суровой, таёжной энергетикой. И теперь была Москва, огромная, пёстрая, многоликая, в которой сошлись воедино и купеческий размах, и дворянская спесь, и народная простота.

На Красной площади, раскинувшись пёстрым морем палаток и лотков, шумел торг. Торговки в цветастых платках наперебой предлагали пироги, квас, сбитень, мочёные яблоки, пряники. Лоточники расхваливали свой товар: ситцы, платки, глиняную посуду, деревянные ложки. Где-то в толпе играла гармошка, и звонкий девичий голос выводил частушку. У Василия Блаженного, ослепительно сиявшего на солнце своими разноцветными куполами, толпились богомольцы, приехавшие со всех концов империи. Крестьянки в тёмных платках, купцы в добротных картузах, странники с котомками за плечами, монахи в чёрных рясах, все они, смешавшись в одну пёструю массу, двигались, говорили, молились, торговались.

По булыжным мостовым грохотали ломовые телеги, гружённые кирпичом, лесом, углём, мукой. Извозчики, завидев кортеж, почтительно сворачивали к обочинам, снимая картузы. На углах стояли городовые в белых летних кителях, провожая экипаж внимательными взглядами. Где-то в переулке звенел колокольчик должно быть, почтовая тройка спешила к вокзалу.

Кирилл смотрел на город и отмечал про себя перемены. На нескольких улицах, ведущих от вокзала к Кремлю, уже горели электрические фонари: те самые, о которых он говорил с Витте зимой. Их ровный, яркий свет, ещё непривычный глазу, выделялся среди тусклых керосиновых ламп. Кое-где были проложены новые мостовые, и колёса экипажа катились ровно, без обычной тряски. На углу Моховой он заметил новое здание: каменное, трёхэтажное, с большими окнами, в которых отражалось утреннее солнце. На вывеске значилось: «Городское электрическое училище». Значит, московские власти не сидели сложа руки. Это радовало.

Но радость была неполной. Тут же, в двух шагах от электрических фонарей, он видел покосившиеся деревянные домишки с подслеповатыми окнами, грязные лужи на немощёных проулках, оборванных ребятишек, копошащихся в пыли. Контраст между новой, индустриальной Россией и старой, патриархальной, был разительным. И этот контраст напоминал ему о том, как много ещё предстоит сделать.

В Кремле, куда экипаж въехал через Спасские ворота, было тихо и торжественно. Древние стены, помнившие ещё Дмитрия Донского и Ивана Грозного, возвышались над площадью, поросшей бархатистой зелёной травой. Часовые у ворот замерли, отдавая честь. Кирилл прошёл в приготовленные для него покои: небольшие, но уютные, отделанные дубовыми панелями и украшенные картинами из русской истории. Он наскоро умылся с дороги, переоделся в свежую рубашку и сразу вызвал к себе Звонарёва.

Инженер вошёл, держа в руках толстую папку с чертежами и ведомостями. Он заметно волновался, но старался держаться уверенно. Кирилл предложил ему сесть и без долгих предисловий попросил докладывать.

Завод строился на восточной окраине Москвы, в районе Рогожской заставы, близ пересечения Нижегородского тракта и железнодорожной ветки. Место это было выбрано не случайно, пояснял Звонарёв: рядом проходила линия Московско-Курской железной дороги, что позволяло подвозить материалы и вывозить готовую продукцию без лишних затрат. Земельный участок, выкупленный городом и переданный казне, занимал около двадцати десятин. Стройка началась в апреле 1896 года, и за прошедшие шестнадцать месяцев, несмотря на все трудности, удалось сделать почти невозможное.

Главный производственный корпус, а именно длинное трёхэтажное здание из красного кирпича, с большими арочными окнами и стеклянной крышей был уже практически готов. Внутри монтировали оборудование, доставленное частью из Перми, частью из-за границы. Литейный цех, размещённый в отдельном здании, уже дал пробную плавку: чугун, выплавленный из уральской руды, показал отличное качество. Механический цех, самый большой по площади, был готов на три четверти, и туда завозили станки. В основном это были пермские «пермяки» новейшей модели, те самые, что ещё год назад существовали лишь в чертежах. Звонарёв с гордостью отметил, что пермские станки, хоть и уступают пока лучшим немецким образцам в точности, уже вполне пригодны для серийного производства, а по цене обходятся казне вдвое дешевле импортных.

Сборочный цех ещё стоял в лесах, но и его обещали завершить к зиме. Крыша уже была наведена, и внутри шла кладка стен. Звонарёв рассчитывал, что к ноябрю весь завод, все три корпуса, будет готов принять рабочих и начать выпуск продукции. Он говорил быстро, сбивчиво, явно опасаясь, что император сочтёт темпы недостаточными. Но Кирилл слушал его с тем спокойным, внимательным выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда он вникал в технические детали.

Он задавал вопросы: точные, конкретные, требовавшие таких же точных ответов. Сколько человек работает на стройке? Звонарёв ответил: около тысячи двухсот. Из них примерно половина это вольнонаёмные рабочие, нанятые в Москве и окрестных губерниях, четверть это заключённые, присланные по распоряжению министерства внутренних дел, и ещё четверть это солдаты инженерных частей, выделенные военным ведомством. Все работают в три смены, без выходных. Условия тяжёлые, особенно для заключённых, но паёк и обращение в рамках закона. Кирилл поморщился, но ничего не сказал: он знал, что без этого ресурса стройка затянулась бы на годы.

Каковы объёмы будущего производства? По проекту завод должен выпускать до ста двадцати станков в год, примерно столько же, сколько и пермский. Номенклатура: токарные, фрезерные, сверлильные, строгальные станки. Часть продукции пойдёт на другие московские предприятия, часть пойдет на юг, в Харьков и Одессу. Звонарёв добавил, что уже сейчас, до официального открытия, завод получил несколько заказов от частных фабрикантов, прослышавших о скором запуске.

Кирилл выслушал его и удовлетворённо кивнул. Он помнил, с каким трудом начиналась эта стройка, как Витте сомневался в сроках, как не хватало людей и материалов. Теперь всё это было позади. Через три месяца завод даст первую продукцию, и Москва станет не только политическим, но и промышленным центром империи.

Затем он вызвал московского генерал-губернатора. Сергей Александрович, приходившийся ему дядей, был человеком консервативным, но исполнительным. Кирилл попросил его доложить о состоянии промышленности в городе в целом и не только о казённых заводах, но и о частных. Губернатор, чуть помедлив (видно было, что он не ожидал такого вопроса), начал перечислять.

Москва, доложил он, на сегодняшний день насчитывает около восьмисот тысяч жителей и является крупнейшим торговым и промышленным центром империи после Петербурга. В городе и его окрестностях действует более двухсот фабрик и заводов, на которых занято около ста двадцати тысяч рабочих. Большая часть из них это текстильные: знаменитые мануфактуры Прохоровых, Рябушинских, Морозовых дают стране до четверти всех хлопчатобумажных тканей. Одна только Никольская мануфактура Саввы Морозова, расположенная в Орехово-Зуеве, производит тканей на двенадцать миллионов рублей в год и кормит двадцать пять тысяч рабочих. Текстильщики это главная промышленная сила Москвы, и их доходы исчисляются миллионами.

Металлообрабатывающие заводы, их около тридцати, они производят паровые машины, котлы, арматуру, железнодорожное оборудование. Самые крупные из них это завод Бромлея и завод Гужона, они дают продукцию на несколько миллионов рублей каждый. Кожевенные, мыловаренные, сахарные, табачные фабрики, их десятки, и каждая вносит свою лепту в казну. Общий годовой оборот московской промышленности губернатор оценивал примерно в двести пятьдесят или триста миллионов рублей.

Кирилл слушал его, не перебивая, но время от времени делал пометки в своей записной книжке. Цифры звучали внушительно, но он понимал: это лишь малая часть того, на что способен город. Москва, с её накопленными капиталами, развитой транспортной сетью и растущим населением, могла бы давать вдвое, втрое больше. И для этого нужно было продолжать строить заводы, дороги, электростанции.

Затем губернатор, поколебавшись, затронул социальный вопрос. Он сказал, что при всех успехах промышленности положение рабочих остаётся тяжёлым. Бараки, в которых они живут, переполнены, антисанитария, болезни. Заработки низкие, штрафы высокие. В городе уже были случаи волнений, пока небольшие, но губернатор опасался, что с ростом промышленности напряжение будет только нарастать.

Кирилл ответил, что знает об этом. Именно поэтому он строит Николаевки, и не только при казённых заводах, но и поощряет частных фабрикантов строить нормальное жильё. Он напомнил губернатору о программе страхования рабочих, о фабричных больницах, о яслях. Всё это не благотворительность, а расчёт. Здоровый, сытый рабочий работает лучше. Губернатор согласился, но заметил, что частные владельцы неохотно идут на такие расходы. Кирилл ответил, что он найдёт способы их убедить.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. Внизу, за кремлёвскими стенами, расстилалась Москва: огромная, пёстрая, шумная. Он думал о том, что этот город должен стать не только политическим, но и промышленным сердцем империи. Здесь уже строился станкостроительный завод, точнее один из трёх, что должны были покончить с зависимостью от иностранного оборудования. Здесь же, по его замыслу, должен был вырасти моторный завод, тот самый, о котором они говорили с Витте ещё в январе, когда стало ясно, что без собственных двигателей все планы по автомобилям, танкам и аэропланам останутся лишь мечтами.