Читаем Полтавская Битва 1709 - 1 онлайн бесплатно

Взрывной волной меня швырнуло на дно канавы, засыпав глаза сухой пылью и крошеным щебнем. Я сплюнул серую крошку, проморгался и вдавил кнопку гарнитуры:

— Сыч, лежи и дыши, я иду, — я кивнул Тимуру на верхушки тополей: — Встал сюда. Смотришь верх и правую сторону до самой просеки.

Тимур опустился на колено и задрал ствол к серому небу. Там ходил тонкий злой звук, похожий на комара в пустой комнате.

— Пахом, дым ставишь не на него, а между ним и вырубкой, ветер оттуда тянет. Мосол, с Кислым берете его за лямки и волоком в дальнюю воронку, головой вперёд.

Мосол молча подтянул застёжку броника и перевалился через край канавы.

Дым лёг криво. Ветер в лесополосе шёл понизу, вдоль борозды, и белая стена вместо того, чтобы встать поперёк поля, растянулась в жидкую косу и потекла к своим. Я смотрел на неё три секунды. Хватило: дым ушёл впустую. Вытаскивать Сыча придётся на открытом.

— Сыч, слушай задачу. Ползёшь влево, три метра, там корень, за корнем ямка, лежишь в ней и ждёшь Мосла. Влево, слышишь? Влево, к корню.

В наушнике щёлкнуло, зашуршало и стало пусто, как в снятой трубке. Я нажал ещё раз, ещё раз, а на поле, в тридцати шагах, серая куча с рюкзаком шевельнулась и поползла вправо — старательно, упрямо, как ползёт контуженный: услышал половину слова и достроил остальное сам.

— Куда, — выдохнул я в землю. Голос ушёл в железо, эфир захлебнулся треском, и человек остался с обрывком команды под открытым небом.

Я сорвал гарнитуру, сунул её в карман и пошёл сам, пригнувшись, короткими перебежками по борозде, где рыхлая земля проваливалась под берцами.

Первый разрыв встал позади, в двадцати метрах, — пристрелочный, злой, с сухим шлепком по стволам. Тополя посыпали сверху щепу. Край борозды осел и поехал вниз, и обратный путь за одну секунду перестал быть тропой.

— Тимур, они по борозде работают, уводи всех правее вырубки и не жди меня, — крикнул я назад, и, отрезая любые сомнения, крикнул ещё раз, целиком: — Правее вырубки, всех, не ждать!

Я добрался до Сыча на четвёртой перебежке. Сыч лежал лицом в землю, дышал часто и мелко, вцепившись в собственный ремень, будто боялся сорваться.

— Живой, я тебя вижу, — я взял его за плечо, сжал и почувствовал, как под тканью ходят кости. — Сейчас поедем.

Разгрузка зацепилась карабином за корень — крепко, глухо, как за арматуру. Сыч дёрнулся, корень дёрнулся вместе с ним, и они оба остались на месте.

— Тише. Тише, — я лёг рядом, нащупал карабин, вывернул его против замка, содрал ноготь и вывернул до конца. — Всё, ты свободен.

И толкнул. Ладонью в бок, всем весом, с колена — на полтора метра, в мелкую воронку, где земля была ещё горячей и несла разбитым камнем.

Сыч поехал вниз и в последний момент, уже падая, поймал меня за запястье. Хватка оказалась мокрой и сильной. В ней читалось не «спаси», а «пойдём вместе».

— Нет, — сказал я, улыбнувшись ему сверху. — Ты доедешь. У Мосла хватка надёжнее.

Я оторвал его кисть от своего рукава и остался снаружи, на открытой земле, потому что закрывать воронку было больше нечем, кроме себя.

Второй прилёт ударил в грудную клетку изнутри.

Мир стал белым, потом красным, потом очень простым.

Последним, что я ощутил, была чужая ладонь на запястье.

Ладонь сжалась крепче. Она стала шире, тяжелее, с мозолью, идущей поперёк всей кисти, вместо пороха и пота в нос ударил густой дух конопляной верёвки и дёгтя.

— Рябов! — тряхнули меня так, что зубы стукнули. — Рябов, чёрт бы тебя, вставай! Слышишь?

Я открыл глаза и увидел над собой узкую полосу тёмно-синего неба, зажатую между двумя стенами сырой земли.

Ни тополей. Ни Сыча. Земля была свежая, рубленая лопатой, ещё с белыми корешками на срезе. Она осыпалась мне на лицо мелкой крупой. Тянуло сырой глиной, конским навозом и мокрой рогожей. Где-то близко, за стеной, кто-то очень быстро и очень длинно ругался, и в этой ругани всё было понятно, кроме половины слов.

Я сел. Тело подчинилось неохотно, как чужой мешок: плечи оказались уже, кисти — тяжелее, а рёбра слева отозвались старой, вчерашней болью. Чужой болью.

Через ров бежали люди. Они бросали лопаты прямо в землю, черенками вверх, и лезли наверх по осыпи, и сверху, из темноты шёл ровный низкий гул, в котором различались копыта и что-то ещё, большое и человеческое, идущее шагом.

Один из бегущих наступил мне на кисть.

Я поймал его за ремень и дёрнул вниз.

Мужик сел в грязь с размаху, охнул и уставился на меня снизу вверх круглыми глазами.

— Стой тут, — сказал я чужим, хриплым, царапающим горло голосом. — Как тебя зовут?

— Митроха я...

— Митроха, ты остаёшься здесь. Берёшь эту лопату и стоишь возле меня. Скажи вслух.

— Беру лопату и стою... — мужик проглотил остальное и посмотрел куда-то за моё плечо.

Там, опираясь на длинное ружьё, стоял пожилой человек в потемневшем зелёном кафтане, с обмотанной тряпкой ладонью, и разглядывал меня так внимательно, словно пытался узнать заново.

— Ты головой ударился, что ли? — сказал он не спрашивая. — Это Митроха, ты его пятый день гоняешь.

Я встал.

Я шатнулся: мышечная память сбоила, ноги нашли опору на полшага в стороне от привычного. Я впечатал ладонь в стенку рва. Податливая, текучая земля рассказала о себе всё: свежая, сегодняшняя, рыхлая. Она осыплется при любом упоре.

— Как далеко копали? — спросил я.

— Как далеко? — пожилой моргнул. — До вон того колышка и копали. С полуночи. Ты сам мерил.

— Хорошо. Мне надо посмотреть.

Я полез наверх.

Осыпь ехала под сапогами, срезанные корни цеплялись за штанину, дважды я съезжал обратно и оба раза лез снова, потому что снизу, со дна недокопанного рва, весь мир состоял из двух земляных стен и полоски неба, а для управления боем этого мало.

На третий раз я перевалился животом на бруствер и приподнял голову, чтобы видеть поле.

Тело тряслось от слабости, но армейские инстинкты уже включились, вытесняя шок. Оцени обстановку. Найди угрозу. Ночь была серо-синяя, предутренняя. Слева, далеко, стояло рыжее пятно — горело что-то большое, скорее всего сено. Впереди, шагах в трёхстах, лежала полоса тумана, и туман рвался и клубился против ветра: сквозь него шла пехота. Густой, мерный, безмолвный шаг накатывал на позиции, пробирая по спине хуже жужжания дрона.

Я начал считать.

Три направления. Центральное — прямо, по низине, широкое, шагов на двести по фронту. Второе — правее, где чернел кустарник, оттуда звук был реже, но ближе. Третье — на дальнем правом фланге, конное, уходящее краем в обход нашей позиции.

У меня за спиной, шагов через четыреста, торчал в небо ещё один земляной горб, а за ним другой. Их было несколько, они стояли по прямой, и между ними лежали такие же четыреста шагов пустого поля.

— Сколько нас здесь? — спросил я, съезжая вниз спиной вперёд.

— Восьмеро с ружьями, — пожилой перехватил ружьё поудобнее. — Да работных десятка полтора, да те, что уже за версту отсюда. Рябов, ты меня послушай...

— Погоди. Кто идёт?

— Швед идёт, — сказал пожилой очень спокойно, и от этой сухой уверенности мне стало ясно: это факт, а не паника. — Как из лесу вышел, так и идёт. Швед.

Земляные горбы по прямой. Ружья с длинными стволами и деревянными шомполами. Лопаты, корзины, фашины. Тяжёлый кафтан на плечах, чужие рёбра, чужая мозоль на ладони.

Я стоял на дне недокопанного рва, чувствовал, как за воротник сыплется свежая земля, и понимал, что моё прежнее тело осталось там, у Сыча, а здесь под пальцами чужой рубец и чужая тяжесть в плечах. Другое место, чужой век, чужая кровь под ногтями — и считанные минуты до первого залпа.

— Ладно, — сказал я вслух. — Ладно.

— Что ладно? — нахмурился пожилой.

— Готовимся к бою. Работаем.

Я повернулся к людям.

Их было восемь с ружьями и ещё сколько-то с лопатами, и все они стояли, глядя на меня, и я видел по глазам, что они ждут одного из двух: или я сейчас закричу что-нибудь страшное, или первым пойду к лесу.

— Слушайте меня, — я поднял руку и повёл ею вдоль верхнего края. — Вот отсюда и досюда — это наш сектор. Всё, что идёт по этой полосе, наше. Всё, что правее куста, тоже наше, но туда смотрит один человек отдельно. Двое остаются с лопатами и подсыпают вот этот угол, он ниже остальных. Четверо берут ружья и встают по фасу с промежутком в три шага. Двое носят патроны и воду. Секторы держим...

— Погоди, — пожилой шагнул ко мне и, не стесняясь, взял за локоть. — Ты чего говоришь-то?

— Я говорю, кто где стоит.

— Ты говоришь не по-людски, — сказал он твёрдо. — «Сектор». Мужик тебя не поймёт, он два часа назад землю копал. Ты ему скажи: от вербы до кривой сосны. Он вербу знает. И не «промежуток три шага», а «локоть от локтя». И не «фас», хотя это ты, положим, правильно сказал.

Я смотрел на пожилого секунду. Внутри поднялось знакомое, злое, командирское: я сказал — исполняй. И тут же осело, потому что здесь у меня было ровно ноль оснований для этого «я сказал».

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Ну, ты и приложился, — пожилой покачал головой. — Никита я. Белов Никита.

— Никита, повтори это ещё раз, только медленно, и я скажу так, как ты скажешь.

Никита посмотрел на меня ещё внимательнее, чем в первый раз.

— От вербы до кривой сосны, — сказал он наконец. — Локоть от локтя. Заряжать по слову. Раньше слова не палить.

— От вербы до кривой сосны! — крикнул я людям, и широким жестом указал направление, потому что солдатские тела соображают быстрее ушей. — Локоть от локтя! Раньше слова не палить!

Люди задвигались.

Я пошёл вдоль них и каждому клал ладонь на плечо. Жёстко, без всякого утешения — фиксируя хватку до тех пор, пока человек поворачивал ко мне лицо.

— Ты. Твоя верба — вот эта. Дальше неё не смотришь.

Боец кивнул, вцепившись побелевшими пальцами в ложе.

— Ты. Носишь патроны от телеги вот сюда и обратно. Ничего больше не делаешь, даже если очень захочется.

— Понял, дядька.

— Ты, Митроха. Подсыпаешь этот угол, пока я не скажу «хватит». Лопатой греби плотнее.

Митроха только сплюнул под ноги и сразу вогнал заступ в глину.

Я стискивал чужие плечи, выбивая из глаз панику и возвращая осмысленность. Исключительно ради выживания: полчаса назад, в другой жизни, связь оборвалась на полуслове, и человек пополз прямо под огонь. Сейчас строй сплачивал только прямой приказ в лицо.

Пятого человека в этом ряду я тронуть не успел.

Это был мальчишка — лет шестнадцати, не больше, с длинной шеей, торчащей из воротника, и с ружьём, которое было ему по глаза. Мальчишка отступил на шаг и вывернулся из-под моей руки.

— Не трожь, — сказал мальчишка сипло.

Ров затих.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Федька я, будто ты не знаешь, — мальчишка задышал носом, часто. — Ты чего командуешь-то, а? Ты чего командуешь, Рябов? Ты час назад у телеги стоял и Савве говорил, что при первом деле уйдёшь через лощину, тебя двое слышали! Ты уйдёшь, а мы тут стой?

Значит, я здесь Рябов.

Я стоял в двух шагах от мальчишки, чувствовал на себе восемь взглядов и очень отчётливо понимал: этому телу подчинённые давно вынесли приговор. Мой авторитет, звание и голос остались в будущем. Тело успело задолжать раньше, чем я в него въехал.

Я мог накричать. Тело, похоже, умело кричать.

Я сел на корточки, чтобы быть с мальчишкой одного роста.

— Федька, — сказал я негромко и совершенно спокойно. — Смотреть на меня будешь потом, сколько захочешь. Сейчас смотри вон туда.

И повернул его за плечи лицом к брустверу.

— Видишь, где туман шевелится? Считай до десяти и скажи мне, стало ли их больше.

Федька засопел, но посмотрел. И начал считать — вслух, сбиваясь.

Пока Федька считал, Никита подошёл ко мне вплотную и сказал мне в ухо, тихо, без злости:

— Уходил бы ты и вправду. За тебя тут никто в огонь не пойдёт.

— В огонь пусть не за мной идут, — так же тихо ответил я. — Пусть идут за тем, чтобы утром быть живыми. Я им это устрою. Мне нужен ты, чтобы они меня понимали.

Никита пожевал губами.

— Сколько их? — крикнул я мальчишке.

— Больше! — Федька почти сорвался в визг, и тут же взял себя в руки, устыдившись собственного голоса. — Больше стало! И слева ещё!

— Спасибо, — я выпрямился. — Ты только что сделал самое нужное дело здесь. Теперь берёшь свою вербу и не сходишь с неё.

Мальчишка мотнул головой, но пошёл.

— Ладно, — сказал Никита в сторону, ни к кому не обращаясь. — Ладно, посмотрим.

За бруствером, там, где кончалась полоса тумана, из серого проступили две тонкие вертикальные чёрточки, потом четыре, потом восемь. Они не шевелились, как ветки. Они шли.

— Никита, — я уже двигался вдоль рва к тёмному горбу телеги, стоявшей за земляным выступом. — Сколько у нас готовых ружей?

— Заряженных? — Никита пошёл за мной. — Четыре. Может, три, у Гаврилы полка сырая.

— Из восьми.

— Из восьми.

— Замечательно, — сказал я. — Тогда идём смотреть, что там у нас в телеге, пока они не подошли.

Телега стояла в мёртвом углу, за выступом свежей земли, боком, и лошадь в оглоблях мелко и часто переступала, кивая головой. Возле заднего борта на корточках сидел мужик лет пятидесяти, широкий, короткорукий, с седой щетиной, и перекладывал что-то в ящике, светя себе фонарём на короткой оглобельной жердине.

— Савва, свет убери, — сказал Никита.

— Убрал, убрал, — мужик прикрыл фонарь полой, но не погасил. — А ты мне скажи, как я тут в темноте буду...

Я уже смотрел в ящик.

В ящике лежали патроны — бумажные, скрученные, толстые с одного конца. Часть была ссыпана ровными рядами, часть валялась вперемешку с обрывками бумаги и рассыпанным порохом. Я взял один и тут же понял, что взял неправильный: бумага под подушечками оказалась мягкой и податливой, как размокшая газета.

— Этот сырой.

— Этот сырой, — согласился Савва. — Их полкороба сырых. Дождь-то в среду шёл, а рогожу мне дали одну.

— Сколько сухих?

— Ящик, — Савва хлопнул ладонью по крышке другого, поменьше, окованного по углам. — Вот этот. Он всю дорогу под козлами ехал, я на нём сидел.

Я открыл ящик, сунул руку, взял горсть. Бумага хрустела как надо. Я ссыпал обратно и закрыл крышку.

— Значит, так, — сказал я. — Сухой ящик от этой минуты трогает один человек. Савва, это ты. Из него ничего не берут без твоего слова.

— Это как это? — Савва даже выпрямился. — Мне велено...

— Тебе велено не дать нам остаться без выстрела к утру. Вот я тебе это и велю, — я повернулся к Никите. — А теперь мне нужно, чтобы ты сделал одну вещь. Возьми ружьё и заряди его. Медленно. И говори вслух всё, что делаешь.

Никита посмотрел на меня так, как смотрят на человека, которого вынули из-под лошади.

— Ты забыл, что ли?

Он замер с открытым ртом, глядя на мои пустые ладони. Я перехватил ремень за спиной, а из тумана в низине уже накатывал мерный, тяжёлый гул сотен надвигающихся шагов.

— Считай, память отшибло, — сказал я, перехватив ремень и сплюнув попавшую на зубы серую крошку. — Времени на бабьи расспросы нет. Показывай, как заряжаешь. От первого движения до выстрела. Потому что стрелять в упор будете вы, а не я. Давай, не тяни.

Может быть, дело было в слове «показывай». Никита сплюнул, сунул фузею под левую руку и заговорил — медленно, как говорят с очень тупым, но своим: