Читаем Человек-Миксер: Битва за Патрики онлайн бесплатно

Глава 1 Не катастрофа

Когда меня в третий раз уложили на лопатки, я как раз дошёл до той части рассказа, где человек-холодильник дал мне семь минут на попытку не обосраться.

Падение получилось почти приличным. Я успел не разбить подбородок, не приложился затылком о мат и даже не издал тот жалобный звук, который обычно вырывался из меня при близком знакомстве с полом. Правда, воздух из груди всё равно вышибло, перед глазами на секунду потемнело, а из носа потекло что-то тёплое.

Я провёл пальцами под ноздрями, посмотрел на кровь и тяжело вздохнул.

— Ну вот, — сказал я человеку, стоявшему надо мной. — Теперь мой рассказ получил наглядное, яркое сопровождение. Для полного погружения вам осталось только заморозить мне руку и периодически смотреть на часы.

Он не ответил. Только переступил с ноги на ногу, и плотная подошва ботинка едва слышно скрипнула по покрытию. Снизу всё выглядело особенно унизительно: потолочные лампы, серые стены, край мата и широкая фигура, которая заслоняла от меня половину света. На предплечьях мужчины проступали старые шрамы, пальцы были сжаты спокойно, без злости. Будто он не швырнул меня через бедро две секунды назад, а просто поставил на полку, как прочитанную книжку.

— Я могу продолжить лёжа, — предложил я. — В таком положении история прозвучит правдоподобнее…

— Продолжайте, — разрешил он.

Вот за это я и ценил наши разговоры. Ни сочувствия, ни «вам не больно?». Только факты: меня уронили, нос кровит, а если останусь лежать дольше положенного, меня уронят ещё раз — уже воспитательно.

Я согнул ногу, поднялся на локоть и сел. Раньше после такого хотелось проверить все органы и уточнить у Блендо, совместима ли поясница с дальнейшим существованием. Сейчас я вдохнул через рот, дождался, пока зал перестанет плавать в глазах, и встал на одно колено.

— Он сказал, что Блендо должен был достаться не мне, — продолжил я. — Что я ошибка маршрута. «Неподходящий носитель в подходящий момент». Ещё предложил уйти из ГОСТа, потому что здесь меня считают функцией, а не человеком.

— И он соврал? — вопрос прозвучал спокойно. Именно поэтому отмахнуться шуткой не получилось.

Я вытер кровь запястьем и посмотрел на красную полоску на коже.

— Не во всём. ГОСТ правда встретил меня «мешком» на голове, ремнями на руках и предложением выбрать между смертью, вечной изоляцией и работой. У меня до сих пор в пропуске официально написано, что я ЛОХ. Система смотрит на меня и видит МКС-01. Риск. Контур. Ходячую проблему с венчиком…

— Однако вы вернулись.

— Вернулся, — согласился я и наконец поднялся полностью. Колени дрожали, но уже не так заметно. — Потому что Вайс смотрит на людей ещё хуже. Для ГОСТа человек вроде нас — опасная единица, которую пытаются контролировать. Для него человек — продукт, который надо сохранить, даже если внутри после этого ничего живого не останется. Выбор, конечно, уровня «какой рукой удобнее вытаскивать свои кишки из мясорубки», но он всё-таки есть.

Мужчина чуть повёл плечом, просто дал понять, что услышал. Раньше я бы начал вытягивать реакцию шутками, пока собеседник не подтвердит, что Максим молодец и заслужил денежную премию, или хотя бы шоколадную медальку. Теперь мне хватило молчания.

— Стойка, — скомандовал он.

Я поставил ноги шире, левую немного вперёд, поднял руки. Подбородок опустил, локти не растопыривал. В первые дни всё это приходилось собирать по отдельности. Ноги жили своей жизнью, плечи паниковали, руки безрассудно махали по личной программе, а мозги заставляли закрывать глаза при каждом ударе, потому что тот считал себя самым умным органом в коллективе.

Сейчас тело хотя бы начало подозревать, что мы работаем вместе, сообща.

— Дальше, — кивнул мужчина.

— Дальше я решил его задержать.

— Зачем?

— Потому что он признался в причастности к «Полюсу-24». Знал о Великом Рецепте. Стоял передо мной и вежливо рассказывал, как вытащил из людей всё человеческое. Ну и потому, что я идиот. Последнее, думаю, оказало решающее влияние.

Удар пришёл без предупреждения. Правая рука двинулась коротко, почти лениво, но я уже видел плечо. Раньше заметил бы кулак перед самым носом и успел только мысленно попрощаться с зубами. Сейчас шагнул назад, отвёл голову и поднял предплечье. Костяшки скользнули по блоку. Отдача прошла до локтя, но я остался на ногах.

— Продолжайте, — повторил он.

Я не успел порадоваться. Второй удар пошёл в корпус. Я втянул живот, подставил локоть, огрёб всё равно, больно, зато не сложился пополам. Тут же сместился вправо, выбросил прямой в ответ и остановил кулак у его груди. Вернее, собирался остановить. Мужчина перехватил моё запястье, дёрнул на себя и попытался снова отправить меня на мат. В прошлый раз я бы послушно полетел вслед за рукой. Теперь шагнул ближе, убрал собственный вес из захвата и упёрся плечом ему в грудь. Мир не перевернулся. Это уже можно было считать выдающимся достижением отечественной боевой подготовки.

— Он был сильнее, — продолжил я, пытаясь освободить кисть. — Намного. Даже не дрался со мной. Проверял, сколько времени я продержусь, пока сам не сломаюсь.

— Сломались?

— Технически — несколько раз. Морально — ближе к концу седьмой минуты. Но потом пришла Вероника с кофейной пушкой и уровнем трезвости, который в обычной организации считается основанием отобрать пропуск. У нас это, видимо, резервный план.

Я резко провернул кисть, выскользнул из захвата и отступил на полшага. Получилось! Некрасиво, неуклюже, но получилось. Мужчина не дал мне времени осознать успех и двинулся вперёд. Левая. Я уклонился. Правая в корпус. Принял на локоть. Подсечка. Убрал ногу. На четвёртом движении всё-таки ошибся. Посмотрел на плечо, забыл про бедро и получил коленом в живот. Воздух снова покинул меня, но я отступил, удержал равновесие и не опустил рук.

— Раньше вы бы уже лежали на мате, — заметил мужчина.

— Раньше у меня был здоровый инстинкт самосохранения.

— Нет, не было.

— Ладно, вполне справедливо, — выдохнул я. — Тогда скажем так: раньше я ложился быстрее.

Он атаковал снова. В этот раз я не пытался угадать каждый удар. Смотрел на корпус, держал дистанцию, чувствовал пол под ногами. Страх никуда не исчез. Я всё ещё не любил, когда кулак размером с мою надежду на нормальную жизнь летел мне в лицо. Просто страх перестал командовать телом. Он теперь сидел где-то сбоку и давал советы, которые можно было не слушать.

Я пропустил удар по плечу, сблизился и попытался зайти за спину. Мужчина развернулся вместе со мной, положил руку на шею и надавил. Я опустил центр тяжести, поставил ногу между его ступнями и толкнул корпусом. Он сдвинулся на полшага. Я так удивился, что тут же получил ладонью в лоб.

— Ай! Можно было дать мне секунду насладиться историческим событием⁈

— Вайс дал?

Вот ведь умеет человек одним вопросом испортить всё веселье.

— Нет, — признал я, возвращая руки к лицу.

— Тогда продолжайте.

Мы двигались по мату ещё несколько минут. Я рассказывал про крышу, не усиливавшийся холод, принадлежавший Вайсу. Про то, как Блендо впервые честно признался, что боится. Предложение уйти и собственную попытку ударить человека, разница в силе с которым была ясна даже моему организму, а он обычно понимал очевидное только после прямого столкновения с непробиваемой стеной.

Мужчина слушал и бил. Иногда задавал один короткий вопрос. И ни разу не спросил, почему я не убежал. Возможно, ответ и так был ему известен. Возможно, бегство с крыши не входило в перечень доступных упражнений. Самое странное — я тоже больше не задавался этим вопросом. В первом бою за спиной плакала девочка. В «Домовой Плаза» была ранена Алиса. На «Полюсе-24» я уже понимал, куда и зачем иду. Рядом с Вайсом никто не звал на помощь. Я мог попробовать отступить и вызвать подкрепление. Но тогда он бы ушёл. Раньше я называл такие поступки невезением или внезапным позывом героизма. Теперь пришлось признать: иногда я сам выбирал шагнуть вперёд. Это не делало меня героем. Скорее человеком, который начал отвечать за собственные глупые решения.

Очередной удар прошёл рядом с щекой. Я нырнул под руку, шагнул за внешнюю ногу и толкнул плечом. Мужчина сохранил равновесие, но впервые поднял вторую руку, чтобы остановить меня.

Вот теперь я уже не отвлёкся. Отскочил, разорвал дистанцию и только тогда позволил себе улыбнуться.

— Всё? — спросил я, тяжело дыша.

— Почему решили, что всё?

— Вы второй рукой воспользовались. Обычно правая у вас выполняет работу за весь отдел.

Он уставился на меня на несколько секунд. Передо мной стоял Алексей Леонидович Громов — инструктор УТ-класса, бывший оперативник и человек, который несколько недель объяснял моему телу, что пол не является его естественной средой обитания.

— Уже не катастрофа, Ковалёв, — произнёс он.

Если перевести с «громовского» на человеческий, это примерно соответствовало ордену, повышению и отцовскому «я тобой горжусь» одновременно.

— Алексей Леонидович, — начал я осторожно, — вы сейчас снова меня похвалили?

— Не преувеличивайте.

— Поздно. Я запомню этот день. Закажу календарь. Возможно, попрошу Серафиму Андреевну внести событие в личное дело.

— Тренировка окончена, — сухо сообщил он.

— Так и знал, что счастье будет недолгим! — я опустил руки. Плечи налились тяжестью, бок заныл, нос снова напомнил о себе. На мате осталось несколько красных пятен — санитарная служба ГОСТа могла поставить мне двойку.

Громов подошёл ближе. Я приготовился услышать замечание про стойку, дыхание, кровь на казённом покрытии или мою привычку разговаривать вместо нормальной самообороны. Однако, вместо всего этого, он протянул руку. Я посмотрел на ладонь. Потом на него. При первой встрече всё было наоборот: я попытался поздороваться, Громов посмотрел на мою руку так, будто она преждевременно подала заявление на уважение, и заставил меня убрать её обратно. Сейчас его ладонь оставалась передо мной — широкая, тяжёлая, с побелевшими шрамами на костяшках. Я пожал её. Громов крепко стиснул пальцы, но без своей привычной проверки на прочность, после которой кости хрустели как сухарики.

— Завтра в семь, — сказал он, отпуская руку.

— А рукопожатие не означает, что мне положен выходной?

— Нет, не означает.

— А скидка на избиение?

— Завтра узнаете об этом, — улыбнулся он.

Затем взял с лавки полотенце и вышел из зала. Я остался среди матов, запаха резины и собственного внезапно поднявшегося настроения.

— Ты доволен, — заметил Блендо.

— Мне впервые пожал руку человек-утюг. Это важный этап социализации в ГОСТе, — мысленно посмеялся я.

— УТ-класс не расшифровывается как «человек-утюг».

— Конечно. И БРД-ЛОХ не расшифровывается как «базово редкий дебил — личность окончательно хрупкая».

До душевой я добрался на упрямстве. Когда адреналин ушёл, заболели мышцы, о существовании которых бариста знать не обязан. Ещё несколько месяцев такой жизни и моё тело можно будет использовать как учебную карту: здесь Громов, здесь Алиса, здесь Вайс, а вот тут Максим сам врезался в дверь и никому не признался.

Я включил воду и упёрся ладонями в кафель. В первые дни боялся мыться без наблюдения: казалось, лицо снова сложится в чёрный корпус, венчик попадёт под воду, закрутится и меня унесёт в слив вместе с останками достоинства. Теперь человеческая форма держалась спокойно. Я видел в запотевшем зеркале обычную физиономию: разбитый нос, синяк под глазом, липнущие волосы, уставший взгляд. Красавцем не стал. Жаль, конечно. Если уж организм пережил слияние с какой-то древней механико-контурной сущностью, мог бы заодно исправить прикус и убрать мешки под глазами. Но Блендо, видимо, работал строго по базовому тарифу.

— Нос не сломан, нет повода переживать, — сообщил он.

— Спасибо, доктор Миксер. А как же моя гордость?

— Повреждена хронически. Стабилизации не подлежит.

— Вот поэтому у тебя нет друзей…

— У меня есть ты, Максимка, — голос прозвучал так, будто он улыбнулся. То ли по-доброму, то ли хитро…

Я намылил голову и внезапно завис.

— Это… было и мило, и угрожающе…

— Считай комплиментом, — ответил он с едва заметным смешком.

После душа я привёл себя в относительный порядок, заклеил переносицу тонким пластырем и переоделся в чистую форму. Пиджак снова оставил в шкафчике. ГОСТ мог заставить меня носить галстук, пропуск и официальный статус ЛОХа, но добровольно надеть пиджак после тренировки не могла заставить даже государственная дума. На внутренней стороне дверцы висел новый лист допуска. Три дня назад медицинская комиссия признала мою человеческую форму достаточно стабильной для самостоятельного проживания за пределами штаба. Формулировка занимала почти страницу, содержала семь условий, четыре подписи и пункт о немедленном возвращении при «проявлении неконтролируемой функциональной активности». По-человечески это означало: меня наконец отпустили домой. Не на четыре часа под присмотром. И не на гражданскую адаптацию с Вероникой…

Я мог выйти через главный вход, доехать до своей квартиры, открыть дверь собственным ключом и спать в своей кровати столько, сколько позволит рабочий график, соседи и возможный конец света. Статус при этом не изменили. На пропуске по-прежнему красовалось: БРД-ЛОХ. Свобода свободой, а ведомственная шутка должна жить вечно.

Первую ночь дома я провёл позавчера. Квартира встретила пылью, квитанциями и микроволновкой, на которую я долго смотрел с подозрением. Она вела себя достойно. Возможно, понимала, что теперь я способен ответить ей. Сегодня я ночевал в штабе из-за ранней тренировки. Семь утра — не время, а преступление, особенно когда до ГОСТа ехать через половину Москвы.

После душа я пошёл в столовую.

Столовая была одним из самых убедительных аргументов в пользу сотрудничества. В обычных учреждениях еду готовят так, чтобы человек больше туда не возвращался. В ГОСТе кормили вкусно: носителям требовались калории, а оперативники отказывались спасать мир натощак. Сегодня подавали картофельное пюре, куриную котлету с грибным соусом, салат, борщ и сырники. Я взял всё. После тренировки с Громовым организм считал, что пережил голодный год, и требовал компенсацию за каждый пропущенный удар.

Я сел у окна, положил телефон рядом с подносом и первым делом попробовал пюре.

— Недостаточно однородное, — тут же сообщил Блендо.

— Ты сейчас серьёзно критикуешь пюре внутри бывшего бариста?

— Я констатирую.

— Ещё слово, и будешь жрать служебную гречку через мои воспоминания.

Блендо затих. Угроза сработала.

Котлета оказалась отличной, борщ — горячим и с плотным количеством мяса. После такого начинаешь уважать белки, жиры и государственную тайну. Я уже добрался до первого сырника, когда телефон коротко завибрировал.

«СООБЩЕНИЕ СЛУЖЕБНОЙ СИСТЕМЫ. ГРУППА КИПРИЯНОВА. ПОЛНЫЙ СОСТАВ. КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛ 4-Б. СБОР В 13:30. ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА.»

Ни темы, ни категории угрозы, ни привычного указания взять полевое снаряжение. Я посмотрел на время. Четверть второго.

— Сырник берём с собой, — решил я.

— Эт вроде как нарушение регламента столовой, — напомнил Блендо.

— После сегодняшнего рукопожатия я чувствую себя человеком, которому позволено больше, чем другим.

— Громов просто пожал тебе руку.

— Не обесценивай мой карьерный рост!