Читаем Золото Плевны онлайн бесплатно

Роман написан в соавторстве Е. Колобовым https://author.today/u/kolobov1955

«Положить свою душу на горящий алтарь войны — может быть самое мучительное из всего. Может поэтому военные всегда были особой кастой. Только они, пережившие смерти друзей и собственной души способны понять и поддержать друг друга.» Т. Андреева. Из рецензии.

КАЗАЧЬЯ БАЛАЧКА

Чапура–кружка (большая, около 600 мл). Чапурой ещё камышовую цаплю называли. Отсюда начапуриться — принять гордую осанку. А вот белая цапля называлась леклек.

Чакалка — колотушка,

Кушири, лазлы — труднопроходимые, заросшие кусты. По куширям хамылять — шо байбаков по степу гонять. Т. е. заниматься безполезным трудом.

Кугут — петух, обычно чёрной окраски перьев

Саква — мешок, притарачиваемый к седлу лошади.

Раины — пирамидальные тополя

Чакан — рогоз, которым покрывали крыши хат

Стреха — крыша, крытая чаканом или соломкой.

Застреха — брус, который поддерживал крышу и чакан

Каюк — лодка с плоским дном. Каюк ещё употребляли в значении конец. Каюк ему пришёл.

Катух — бараньи какашки

Зыбка — подвесная люлька, в которой лежал маленький ребёнок.

Бешик или ага — тоже люлька, но не подвесная. Люлька–качалка

Мялка — хлебный мякиш, смоченный в молоке и завернутый в тряпицу. Использовали раньше как соску.

Сау бул — прощание, счастливого пути. Использовали казаки приграничных с горцами районов.

Баз — двор со скотными постройками

СлегА — брус, толстая жердь

Сапетка — корзина для рыбы

Крига — рыбная снасть. Кригой ещё называли льдину.

Котлубань — котлован в степи, обычно заполненный талой или дождевой водой.

Карги — деревья, плавающие в реке.

Подсошка — подставка при стрельбе. Часто для этой цели использовали гусек шашки.

Натруска — небольшой сосуд с порохом. Натрусить. Часто использовали небольшие тыквы

Пружок — ловушка

вЕнтирь или кубырь — секрет, ловушка, тактический ход конных казаков

Хамылять — ходить, шататься

Карбиж — лезвие ножа

Ляк — испуг, Ляка — пугало лякаться — пугаться, бояться

Журыться — печалиться

Кубыть — как будто

Хай им грэць — что то вроде чтоб им пусто было

Крест — воинское подразделение

подсох — пика

Красный кут — это угол в хате, где стоят иконы

Гулебить — охотиться, если к человеку относится. Зверь же хищный или птица паливают(охотятся)

Теплушка — стеганный на вате кафтан

курпейная шуба — сшита на манер черкесок, и покрыта или сукном или какой–нибудь бумажной материей

подпарубки — юноши до 18 лет

толока — общее пастбище

громада — группа

Названия некоторых растений на балакачке.

Шыпшына — шиповник или роза с мелкими цветами.

Красоля–настурция.

АЙстра — астра.

Дубкы–хризантемы, мелко цветные. Росли в основном вдоль палисадников.

Рэзэнтэ — крупные хризантемы

Пытушкы — ирисы.

Пирий — порей.

Бэрэстка — вьюнок, берёстка.

Солонэць — портулак.

Глод или глот — боярышник.

Будяк — татарник. Ещё его называли рипьях.. (Прыйшов як вивця у рипьяхах.)

Кропыва–крапива. Из неё делали мешки — кропывьяни чувалы

Сояшнык–подсолнух.

Квасоля — фасоль

БасЕнь — колодец на базу для сбора дождевой воды

Общая информация:

Пушка Барановского — (63,5‑миллиметровое) скорострельное орудие для конной и горной артиллерии и для вооружения десантных отрядов кораблей. Боеприпасы: чугунная граната, шрапнель

вес замка — 8.4 кг

револьвер системы Смит–Вессона — экспортная модификация американского револьвера системы Смита–Вессона, состоявшая на вооружении Российской императорской армии в XIX веке. Введен в армии с 1871 года

винтовка Пибоди–Мартини — Пибоди–Мартини использовали турецкие пехотинцы, воевавшие на Балканах, некоторое количество было выдано запасным и иррегулярным войскам.

низам — учреждённая султаном Селимом III и обновлённая Махмудом II регулярная армия Османской империи

гайдук — служитель у вельмож, для прислуги при езде

конный казачий полк — шесть сотен

сотня — сто двадцать пять человек, отсюда, если считать в полку было: семьсот пятьдесят человек рядового состава, девяносто четыре — вахмистра и урядника, двадцать три — офицера и др., всего 890 человек

пластунский батальон — почти в каждом казачьем подразделении были разрозненные группы пластунов, но в тысяча восемьсот семидесятом году их стали формировать в отдельные батальоны. С того времени пластунами становились не добровольцы–охотники, а выходцы из казачих семей не имеющих возможности купить коня.

казачьи чины — казак, приказный, урядник (мл.,ур., ст), вахмистр (мл, вах, ст), подхорунжий, хорунжий, сотник, подъесаул, есаул, войсковой старшина, казачий полковник, казачий генерал.

доломан — короткая (до талии) однобортная куртка со стоячим воротником и шнурами, на которую накидывался ментик

кивер — головной убор с султаном, шнурами (этишкетами) и репейком

ментик — короткая куртка (со шнурами), обшитая мехом, надевалась поверх доломана

особая благодарность при составлении казаку Вадиму Колбаса–Ревину https://author.today/u/vadimkolbasarevin

текст будет пополняться

Земля дышала, нагретая дневным солнцем, исходя жаром.

Осязаемый воздух играл столбом мелких частиц на уровне пыльных сапог и с готовностью распадался от каждого нового порыва ветра или быстрого движения солдат на батареи. Ветер дул в спину и дым от наших залпов на время закрыл поле нашего последнего боя. Вместо привычных запахов войны, на позиции остро запахло горькой полынью и незнакомыми цветами, кажется последние летние отголоски. Даже растения торопятся перед длинной зимой, ценя каждый день ранней осени. Я запрыгнул на темную от времени перевернутую бочку, вытер обильный пот на лице, размазывая черную копоть по выбритой коже, и сощурился от слепящего послеполуденного солнца, достал из портсигара ароматную турецкую папиросу. Закурил.

С турецкой батареей покончено.

Как и не было ее.

Второй день нас преследовали по пятам. Не давая расслабиться и угрожая полной расправой и уничтожением — в плен турки брали только старших офицеров.

В первой волне погони, преследующей отступающий шеститысячный русский корпус*, шли турецкие резервисты*. Самоуверенные и наглые пехотинцы раньше служили в турецкой армии и не знали, что наши новые пушки дальнобойнее турецких почти на версту.

Моя трёхпушечная батарея, оставленная в арьергарде*, прикрыть отход потрёпанного корпуса, накрыла противника, когда они только начали разворачиваться в боевой порядок. Один картечный залп, разогнал наступающую пехоту, и я всецело сосредоточился на уничтожении турецких пушек.

Сейчас главное выиграть время: каждый час, бесценен. Наши, закрепятся на самой высокой горе, перекроют Шипкинский перевал и без артиллерии их выковырять будет затруднительно. Конечно, в сорокатысячной турецкой Третьей армии найдутся ещё орудия, но эти, уже стрелять не будут. Уничтожены в чистую. Последний залп получился очень удачным и тянул на Георгиевскую медаль* для наводчика. Граната попала в повозку с огневым припасом. Громыхнуло громом, и в небо взметнулось огненное облако, слепя глаза. В секунду часть гранат взорвалась сразу, уничтожив всех, кто оказался в пятидесятиметровом смертельном диаметре. Остальные снаряды разлетелись в разные стороны, калеча и убивая и так мечущихся пехотинцев. Поднялась паника.

Для нас появилась короткая передышка. Теперь нужно продержаться как можно дольше, продать свою жизнь как можно дороже. Батарейцы понимали, что тяжёлые пушки в горы не затащишь, но когда расставляя орудия, увидели, как наших лошадей уводят вместе с уходящими силами, дружно закрестились, зашептали оборонительные молитвы.

— Шрапнельной гранатой, заряжай, трубка первая!

Первая — самая короткая, чистим пространство перед позицией батареи.

Через пороховой дым, окрашенный заходящим солнцем в разные оттенки красного, тяжело рассмотреть куда стреляешь. Когда дым рассеивается солнце слепит глаза, снова, промаргивая едкий пот, щурюсь, и холодею, видя близкую опасность. Увлекся уничтожением чужой батареи, обрадовался удачным выстрелам и не заметил скрытый маневр противника: побежавшая было, пехота, внезапно оказалась гораздо ближе к нашему наскоро сделанному редуту. Турки наступали со стороны заходящего солнца и я не сразу разглядел бунчуки пехоты низам. Куда подевались резервисты со своими малообразованными офицерами? На смену им появилась кадровая турецкая регулярная пехота, обученная прусаками, опасная в своей ярости и, известная жестокостью атак. Только там лучшие офицеры, которые выучены и прошли муштру на зависть многим колониальным армиям.

— Поторопись, голубчики! — стараюсь крикнуть, как можно бодрее, не выказывая тревоги. От интонации моего голоса зависит быстрота действий. Пушкари по сторонам не смотрят — своих дел хватает. Движения быстры, четки, лишены суеты. Столь многократно повторенные, что можно залюбоваться. Дождавшись три доклада о готовности, вместо привычных шести — три орудия потеряли в прежних боях, командую:

— Батарея, пли!

Три чёрных облачка раскрываются на фоне солнца.

— Довернуть три деления влево, шрапнельным, заряжай!

Много чужих солдат. Не смотрят по сторонам, не оглядываются, головами не вертят. Все в порыве и чуть ли не летят над землей, стремительно струятся к нам темной нереальной волной, понимая, чем быстрее добегут, тем больше шансов не попасть под залп.

— Барин!

Знакомый голос, отвлекает, хмурясь, смотрю вниз. Верный Прохор, мой вечный нянька по жизни, дёргает за полу сюртука. Смотрит испуганно то на меня, то на приближающуюся пехоту. Глаза стекленеют — понял, он же опытный солдат, губы трясутся, но справляется со страхом:

— Барин, Христом Богом, наденьте, — в руках дядька держит белую папаху. Кристальная белизна овчины отрезвляет.

Мне становится жалко старика, быстро принимаю решение:

— Вестовой*, слушай мою команду! После залпа возьмёшь орудийный замок. Со старшим фейерверкером к нашим. Постарайся уцелеть. Прошу тебя, старик, беги. Командованию расскажешь про батарею, ну и сам знаешь ещё кому, если выживешь.

— Ваше благородие, Иван Матвеевич! Мне уходить от вас никак нельзя.

— Пускай душа твоя останется со мной, а сам руки в ноги и в штаб или к первым офицерам. Выполнять!

— Одень, барин.

Прохор грохается на колени, рыдает, но папаху держит в поднятой руке. Что за блажь?! В прочим, папаха защитит лучше фуражки. Одеваю, коротко киваю дядьке, заставляя начать двигаться под взглядом, и, отпускаю, теряя из вида.

— Батарея, пли!

Орудия содрогаются в последний раз.

— Орудийные замки* снять. Взводный командир ко мне! Старший фейерверкер* Гулый с ординарцем, доставить замки полковнику. Разбирай, братцы оружие, готовсь к рукопашной, — говорю, как — то устало и буднично. — Простите, братцы, коль что не так было, — отбросил ненужную фуражку, поклонился и перекрестился на две стороны.

— И ты нас, Вашь бродь, прости. С нами Бог! — закричали наперебой пушкари и стали примеряясь кто к баннику, кто к кривому артиллерийскому кинжалу бебуту*. А бомбандир Сидоров, скоро организовавшись, с двумя десятками канониров уже начал стрелять из карабина Бердана*.

— Ваше благородие. — Старший фейерверкер Гулый стоял на вытяжку. У ног мешок с замками. — Дозвольте остаться. Кого помоложе пошлите. Я — то пожил.

— Кому ж я замки могу доверить? Тебя, Гулый, сколько лет учили, а теперь нового некогда учить, видишь, голубчик, как вышло. Один замок Прохору и бегом, родненькие, пока можно. Выполнять, живо!

Ну, что ж. Умирать, так умирать.

Побольше бы с собой прихватить. Одна мысль. Сноровка есть, лишь бы шальная пуля не нашла. Шевельнулась слабая надежда на казачью полусотню, спрятанную в балочке. Но нет, не успеют, лихие рубаки. Раньше им нужно было отвлекать. Изменить положение, в виду малочисленности, они не могли, но была надежда, что за манёвром казаков, мы сможем отойти.

— Эх, Матерь божья, Царица небесная, спаси и сохрани. Ангел — Хранитель не оплошай, проследи, чтоб, там попал куда положено, если и грешил, то смертью своей в чужой земле должен перекрыть все свои беззакония. — Губы зашептали молитву. Спрыгнул с бочки, вынул из кармана горсть патронов, вытащил из кобуры свой Смит–Ветссон*. Только привыкать начал к новому оружию, до этого револьвер Кольта был. Но новый оказался лучше, надежнее и бил точнее Шесть заряженных смертей? Пять? Допускаю, что разок промахнусь. Больше не могу себе позволить. Справа над насыпью обваловки, ненавистной брусникой показался бунчук.

— Один, — сказал я глядя, как брусничным соком брызнуло из–под чалмы. Солдат выронил османский штандарт — бунчук упал на нашу сторону, зарываясь конским хвостом в пропитанный кровью песок. На верхнем конце древка тускло блеснул полумесяц. Затоптали.

Два, три, четыре, промазал, пять. Левым большим пальцем сдвинул замок вверху револьвера, Он переломился, как охотничье ружьё, выбрасывая стреляные гильзы. Спокойно, поручик, не тряси рукой, шесть новых смертей на боевом взводе. Теперь крутись как чёрт, со всех сторон рубка. Перезарядить больше не дадут.

— Шесть!

Турки валят со всех сторон, стреляя из американских ружей с искривлёнными, как у ятаганов лезвиями штыков. Телами завалена вся позиция. Раненные стонут и кричат, хватаясь за живых. Ползают, в поисках укрытия. Проклинают на русском и турецком. Смешались языки. Стерлись границы. Вокруг понятные слова.

С двух сторон набегают неприятели со штыками, нацеленными в мой живот. Кричат, брызгая слюной. Их ненависть подхлестывает рефлексы. Левого сваливаю выстрелом в грудь.

— Семь, — кричу сам себе, падая в его сторону, разворачиваясь и понимаю — не успею.

Понимает это и неприятельский солдат. В глазах вспыхивает адское пламя, кривая усмешка кривит рот. Торжествует. Почувствовал победу. Словно Турция победила над Россией и нами решился исход великой битвы. Радуется. Вдруг у турка появляется аккуратная дырочка под глазом. Его винтовка по инерции летит в меня, и втыкается в то место где я только что лежал. Пехотинец, как подкошенный валится снопом. Как так получилось? Кто стреляет?

— Молодец! — хвалю я сам себя. — Откатился вовремя. Пока не плохо, получается.

Встаю на колено.

— Восемь, девять, — револьвер дергается в руке. Распрямляюсь и поднимаюсь в полный рост. На ногах.

— Десять

Турки лезут только справа. Казаки все–таки сработали. Кричу:

— Отходим, братцы!

Только мало кто слышит — бой рассыпался на части. Какие — то взвившиеся кучки. Шагах в пятнадцати, двое батарейцев работали как англицкая машина. Один банником сбивал в сторону винтовки, второй кривым бебутом как серпом, подрезал переднюю ногу, атакующего под коленом. Шаг назад, очередной турок верещит, катаясь по земле, мешая своим сотоварищам. Стреляю в того, кто сзади к ним крадётся.

— Одиннадцать, — успокаиваю и этого хитрого турка. Патронов больше нет. Курок щелкает в холостую.