Читаем Солнце встает из-за Лувра онлайн бесплатно

Та, что прогуливалась взад-вперед недалеко от входа в метро, еще сохранила следы хорошего воспитания.

– Добрый вечер, месье,– сказала она мне, когда я поравнялся с ней.

Я ответил:

– Добрый вечер, мадам.

И пошел дальше. Я искал не ее. Путь мой лежал вдоль улицы Лавандьер-Сент-Оппортюн.

Подлый порыв ветра, насыщенный каплями дождя, застал меня врасплох. Было похоже, что его принесло из Дворца Правосудия, приземистая масса которого с башнями, торчащими, как уши, смутно виднелась на том берегу реки. Я едва успел подхватить на лету свою шляпу и сказал себе, что неплохо было бы пойти домой и залечь спать.

Для январской ночи довольно тепло, но все-таки это был январь, и подобные порывы ветра доставляли куда меньшее удовольствие, чем в середине лета.

И я мог без конца мысленно повторять, что в данный момент нахожусь более или менее на службе, но убедить себя в этом никак не удавалось. Что касается папаши Луи Лёрё[1]-красивое имечко,– то мне надо было лишь дождаться, когда он вернется в свой отель на улице Валуа, чтобы наложить на него лапу. Конечно, лучше бы подобрать его между двумя рюмками спиртного и призвать к порядку, но это было необязательно. Бесполезно в этих условиях пытаться проследовать по его любовному маршруту или прочесать те бистро, где ужинают. Только вот… люблю я пошататься немного по улицам, по теплым, вернее, не слишком холодным для января месяца, улицам.

Я посильнее сжал зубы на моей трубке, наклонил голову и припустил в сторону улицы Жан-Лантье, лучше защищенной от ветра.

Пару месяцев назад одна блондинка по имени Габи трудолюбиво изнашивала свои подошвы на этой улице между входными дверями двух отелей. Может быть, она и сейчас еще там. Придя на место, я различил в темноте двух девиц.

Первая, которая набросилась на меня, словно я был самим Ага-Ханом, не показалась мне блондинкой, насколько я мог судить. Вообще, если она и была блондинкой, то довольно скромной. Не такой платиновой, вызывающей и агрессивной, как та, что я искал.

– А Габи здесь нет? – спросил я.

– Я и есть Габи,– ответила девка усталым голосом.

– Габи – блондинка,– уточнил я.

– Уже шесть месяцев, как я больше не блондинка, лапуля. Поменяла себе цвет шевелюры…

– А можно посмотреть на твою мордашку? Мне нужно поговорить с Габи. Я не хочу ошибиться.

– Но тебе говорят, что Габи – это я.

И действительно, это была она. В этом я убедился в коридоре дешевого отеля, куда ее завел, чтобы посмотреть в лицо при желтоватом свете анемичной, грязной и маломощной лампочки. Довольно красивое лицо, но тоже анемичное, землистого цвета, ни молодое, ни старое.

– Доволен?– спросила она.– Это ведь точно я?

– Да.

– А что дальше?

– Только немного информации. Вот, держи тысячу франков[2] за потерянное время.

Без колебаний и протестов она взяла купюру и засунула в свой чулок, показав мне ноги с уже начинающими вздуваться венами. Ничего удивительного в этом нет. Она уже приближается к той категории публичных девок, которым приходится больше стоять, чем лежать. Ей бы надо иметь хорошую пару обуви. Без сносу. А мне кажется, что я на ней не видал ничего подобного. Ботинки со шнурками, не особенно греющими ноги. Кожаные сапоги – это повыше: в районе Сен-Дени. И потом, зуб на зуб не попадал у этой Габи в ее пальто, оно только выглядело шерстяным, но на самом деле было из чистого хлопка. Потому что сапоги повыше и пальто на меху опять-таки находятся подальше, на улице Комартен, где циркулируют добытчицы высокого полета. В другом мире, короче говоря.

– Какой информации? – произнесла Габи.

Я сдвинул шляпу на затылок:

– Ты меня не узнаешь?

Она вздохнула:

– О! Знаешь! Я столько вижу вашего брата.

Врет. Но пропустим.

– Меня зовут Нестор.

– Забавное имя.

– Тем не менее мое. И я ищу одного забавного хмыря. Одного из твоих клиентов. Луи его зовут, если он тебе сообщил свое имя, что вполне возможно, потому что он по природе болтлив. Пожилой кондовый селянин, но если судить по манерам, то не такой уж и кондовый. Провинциальный пижон. Буржуа из Лиможа, но почти без акцента. Он всегда рассказывает о своем городе, потому и я тебе это говорю, в свою очередь. Раз в году он устраивает загул в этих краях. И у него свои привычки… Я его сопровождал в прошлом году. Да, когда есть время, я работаю няней для взрослых. Похоже, что он опять бродит где-то здесь, но я его никак не встречу. Ты поняла, что я имею в виду?

Она быстро сообразила:

– Да, да, понятно… Дядя, который как бы чихать хотел на всех и каждого?

– Совершенно верно.

– Еще бы я его не помнила!

– Почему?

– Он симпатичный и не скаредный. Если бы таких побольше! Неважно, что он трепач и чудной, как ты говоришь.

– Он приходил с тобой повидаться сегодня вечером?

– Нет,– вздыхает она,– ни сегодня, ни вообще в эти дни.

– Ну, что поделать, тем хуже для него, для тебя и для меня. Все равно спасибо тебе, Габи.

– Не за что.

Она смотрит на меня глазами побитой собаки. И спрашивает себя, к чему весь этот допрос и не свалится ли ей, подобно черепице с крыши, на голову очередная неприятность? Неприятности – она их коллекционирует всю дорогу,– и если бы они действительно имели вид черепиц, то ей хватило бы на постройку крыши нормального размера. Крыши, которая ой как бы пригодилась ей на этом тротуаре, где клиенты пристают к ней наверняка меньше, чем полицейские, и где так часто случается ненастная погода…

Внезапно меня наполняет чувство жалости.

Это, наверное, результат глухой тоски, терзающей меня с того момента, как я начал бродить по этому кварталу, где никогда ничего не происходит, который живет только ночью, и зачем, черт возьми, он живет? В. Д. Ж. Все для живота. В запахе дохлятины и овощей, выдранных из земли. И днем тут не лучше. Магазины для классов трудящихся, а также для домашней прислуги. Только вблизи площади Пале-Рояль начинаешь вдыхать менее гнусный воздух, но близость Министерства Финансов портит все впечатление. А на набережных птицы сидят в клетках. Они щебечут. Они зовут на помощь. Черта с два. Птицы Тюильри не более свободны. Они никуда не могут деться от Тюильри. Просто это более просторная клетка в великолепном обрамлении, вот и все. Для спасения птичьей чести остаются только голуби, которые без зазрения совести облегчаются на каменных дядей, плохо защищенных от этой напасти в своих нишах по улице Риволи, или на туристов, выходящих из Лувра с затуманенными от восхищения глазами.

Я все-таки в конце концов откопал своего человека как раз в тот момент, когда собирался прекратить поиски. Было уже два часа ночи. Он устроил себе сольный ужин, глотая устриц в ресторане «Полна-Коробушка», возле Фонтана Невинных. Зал в глубине ресторана, левый угол, вдали от суеты, царящей снаружи. И вдали от нескромных взглядов тоже. Я бы его прозевал, если бы не прошел в глубь ресторана, влекомый скорее рутинной привычкой, чем тонким нюхом.

В своем корректном темном, почти черном пиджаке, брюках в полоску, как у шефа секции магазина Самаритен, он производил впечатление парламентария в ожидании своего министерского портфеля Вид у него был озабоченный, но, кто знает, он, возможно, придавал исключительно важное значение своему питанию. Мне показалось, что в мае прошлого года я не заметил этой особенности. Во всем остальном он был точно таким, как прежде. Славная физиономия зрелого мужчины, не слишком зрелого (во всех смыслах этого слова), гладко выбритая, как у лакея, с несколько крупноватыми чертами, под шапкой волос, чуть тронутых сединой. В полном здравии.

Я остановился перед его столом. Он поднял глаза и узнал меня. Искорки юмора тут же загорелись в зрачках.

– Смотри-ка, Нестор Бюрма! – воскликнул он.

И добавил, развеселясь еще больше:

– Ну что, король детективов?

Я пожал плечами:

– Не такой уж король. Ваша жена мне написала.

– Как всегда… Немного с опозданием, можно сказать?

– Почта и телеграф бастовали.

– Ах, да! Ну ладно, садитесь, Бюрма. Теперь мы уже стали старыми приятелями, а? Ведь третий раз встречаемся, не так ли?

– Совершенно верно.

Я сел, повесив пальто и шляпу на вешалку.

– Вы чего-нибудь съедите? – спросил он.

– Охотно,– ответил я,– не будем терять добрых привычек… Чтобы хоть какие-то остались, если вы поняли мой намек, дорогой Лёрё. В этот раз вы мне не позвонили.

Я улыбнулся. Улыбнулся и он:

– Да будет вам, ладно, какое это может иметь значение, вы меня все равно нашли.

Он протянул мне меню:

– Устрицы, луковый суп или шатобриан?

– Шатобриан.

– Значит, два,– сказал Лёрё, поворачиваясь к официанту, который переминался с ноги на ногу в ожидании заказа.

Официант исчез. Лёрё поерзал на своем стуле и заметил:

– Можно сказать, вы принимаете всерьез свою работу?

– А куда денешься?

Выждав мгновение, я добавил:

– Похоже, что вашей супруге уже осточертели ваши отлучки, мой дорогой?

Он сделал презрительный жест:

– Поскольку она только начинает…

Шатобрианы прибыли, и мы взялись за них. Я сказал:

– Это может кончиться драмой.

Он не спеша прожевал и проглотил кусок мяса.

– Да нет же, нет,– запротестовал он,– я знаю Эмили… И потом, сейчас я не буду тянуть время. Вернусь завтра. Самое позднее послезавтра. Во всяком случае, если после почтовиков не забастуют железнодорожники… А может, поговорим о чем-нибудь другом?

И мы заговорили о другом между двумя глотками, во время жевания и глотания я смотрел на Лёрё и думал, что он чудной тип, а мадам Лёрё должна быть чудной типессой, и супружеская пара Лёрё должна быть чудной парой, и детектив Нестор Бюрма – тоже чудной детектив, который не чувствует ни малейших угрызений совести, когда ему покупают табак клиенты вот такого рода, которые не скупердяи и не требуют каких-то результатов, и, как сказала Габи, хорошо бы таких клиентов побольше. Совершенно спокойные. Постоянные. Платят вам содержание, кормят, по сути говоря…

Это началось в 1952-м.

В одно прекрасное майское утро я получил письмо из Лиможа от некой мадам Эмили Лёрё. Эта дама сообщила, что обнаружила мое имя в газете, а мой адрес – в справочнике адресов. Она извинялась, что беспокоит меня по такому пустяку, так далекому от моей обычной деятельности, но если я буду настолько любезен… Она была уверена, что со мной дело не затянется. Короче, она ставила меня в известность, что ее муж только что сбежал. Он должен быть в Париже. То, что он немного погуляет, ее не страшило – жизнь в провинции не всегда веселая, а весна есть весна, особенно для пятидесятилетних мужчин (она была очень понятлива, мадам Лёрё, и, наверное, очень любила своего мужа), но не хотела, чтобы эта шутка затягивалась. Это был вопрос достоинства. Для нее. Итак, если я смогу разыскать ее мужа и посадить его в поезд на Лимож… Она добавила несколько подробностей, которые мне особенно не пригодились, присовокупила к своему письму фотографию беглеца, которая оказалась более полезной, и солидный чек, который я тут же пустил в дело.

Я нашел своего человечка достаточно быстро благодаря коллеге моего приятеля, комиссара Флоримона Фару, легавого из бригады, занимающейся меблированными комнатами, которого взял в пай по этому делу. Как только беглый провинциал был запеленгован, я предпринял меры, чтобы завязать с ним знакомство, преуспев в этом деле, мы более или менее сблизились, и, использовав момент наименьшей способности к сопротивлению, наступивший по причине алкогольного опьянения, я прочел ему проповедь на тему морали и возвращения в пенаты. Гражданин, которому я годился бы в сыновья! Эта трогательная сцена происходила на Центральном парижском рынке, в известном ресторане «Тихий папаша». Обстановка соответствовала действу. Поскольку я не скрыл от него ни своей профессии, ни порученной мне миссии, Лёрё хохотал от всей души. Детектив, надо же! Безусловно Эмили прочитала слишком много детективных романов. Смешно. Ну до чего же смешно! Так или иначе, но он оказался куда более благоразумным, чем я мог предположить, и в скором времени я получил от мадам Лёрё благодарственное письмо.

Месяцы шли, и настал май 1953-го. Я уже совершенно забыл своего липового распутника (распутство, которому он предавался, было самым что ни на есть скромным), как вдруг он сам с хохотом объявился по телефону:

– Алло? Нестор Бюрма? А я опять в загуле, мой дорогой детектив. Жена вам еще этого не сообщила?

– Еще нет.

– Ну, с этим не задержится. Послушайте, пока суд да дело и чтобы упростить процедуру, зайдите за мной в отель, где я останавливался в прошлом году. Улица Валуа, да. Гульнем вместе, если у вас нет других дел. А заодно договоримся насчет обратного поезда для меня…

В прошлом году я его находил немного насмешливым, но сейчас можно было поклясться, что он решительно делает из меня дурака. Ах, так?

– Ну ладно,– сказал я Элен, моей секретарше,– хорошо смеется тот, кто смеется последним. Поскольку он приглашает меня разделить его вакханалии, я не буду заставлять себя просить.

В тот же вечер я заехал за ним в отель.

Между тем я получил письмо от мадам Лёрё. Составленное в тех же выражениях, что и предыдущее, оно было в общем чуть-чуть нервознее. Она стала приходить к мысли, что шутка (как она назвала прошлую отлучку) может остаться приличной только при условии, что она не будет ни продолжаться, ни повторяться. И еще: буквы письма выдавали гневную дрожь руки, которая их выводила на бумаге. Что же касается инструкций, то они оставались без изменений: как можно быстрее посадить беглого мужа в обратный поезд.

Что я и сделал через несколько дней после того, как составил компанию Лёрё в его ночных похождениях. Он уже приобрел определенные привычки в Париже (который, кстати, хорошо знал, поскольку прежде жил здесь многие годы). Но в своих гулянках он оставался донельзя провинциалом. Его времяпровождение было расписано как по нотам. Рестораны, театры, кино, жертвоприношения Венере – все это выполнялось в определенные часы и в одних и тех же местах, с теми же партнерами. И всегда корректен, даже в пьяном виде. Был всего один случай, когда он грубо обошелся с какой-то бродяжкой. Но бродяги, будь то мужик или баба, никогда себя прилично вести не умеют. Короче говоря, в 1953 году все произошло так же точно, как и в 1952 году. В одну ночь после сильной попойки я погрузил Лёрё в лиможский поезд. А поскольку пьяниц Бог бережет, он благополучно добрался до дома.

Все тут остались довольны: мадам Лёрё быстро получила своего мужа в приличном состоянии; муж привык к моему присмотру, а Нестор Бюрма получал хорошую плату, осчастливливая семейство Лёрё. Оставалось лишь пожелать, чтобы это повторялось каждую весну.